Теплое, тягучее чувство благодарности разливается по моим внутренностям. Потому что он здесь. Потому что он хочет подарить Джону то, в чем он так отчаянно нуждается. Потому что ему не все равно.

– Спасибо, – я поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь к его губам.

Подмигнув, он разворачивает меня и подталкивает по направлению к коридору. Я поворачиваюсь, но он уже закрывает дверь. Все, что я успеваю увидеть, – это округлившиеся глаза директора.

– Как ты думаешь, что он там делает? – спрашивает Джон, когда мы оказываемся в холле.

– Не знаю. Наверное, о делах завел разговор, – я пожимаю плечами.

– Он мне нравится, – Джон хмыкает.

– Мне он тоже нравится, – улыбаясь, я заглядываю брату в глаза.

– Знаешь, Венди, это совершенно нормально.

– Что именно?

– Грустить о том, что я уезжаю.

Горло сжимается, и я смотрю в потолок, пытаясь сдержать слезы. Готова поклясться, что за последние два дня я плакала больше, чем после смерти матери, и мне это надоело. Ненавижу чувствовать себя такой слабой.

– Мне грустно, – я улыбаюсь. – Но ты не так далеко, и мы в любой момент сможем созвониться.

– Я тоже буду скучать, – кивает Джон.

Он обнимает меня, а я закрываю глаза, чувствуя, как ком в горле постепенно увеличивается.

– Я люблю тебя, Венди.

Жжение, которое зарождалось у меня в горле, теперь переходит прямо в глаза, и я обнимаю брата еще крепче.

– Я тоже тебя люблю. Жаль, что папы здесь нет.

– Он нам не нужен, – он отстраняется, его челюсть напрягается.

Через несколько минут Джеймс выходит из кабинета и направляется прямо к Джону, протягивая ему лист бумаги.

– Запиши этот номер в свой телефон. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне.

От этого жеста у меня щемит сердце.

– Все будет в порядке, – челюсть Джона подергивается, ноздри раздуваются.

– В этом я не сомневаюсь, – Джеймс, сжав плечо Джона, наклоняется к нему, чтобы сказать что-то на ухо.

Я напрягаю слух, надеясь расслышать его слова.

– Просто помни: из любой трудной ситуации существует выход. Все это – временное явление. Не обстоятельства определяют твою ценность, а то, как ты восстанешь из пепла после разрушительного пожара.

Глава 24

Глава 24

Джеймс

Я забрасываю Венди домой, практически не попрощавшись: нетерпение сжимает мои внутренности, как удавка, с каждой потраченной впустую секундой.

Поездка в Рокфордскую школу заняла больше времени, чем предполагалось, но мне показалось важным сообщить директору о своих ожиданиях относительно Джонатана Майклза. Не знаю, почему я чувствую с ним такое родство. Может быть, потому что он брат Венди, а раз она моя, то и он тоже. А может потому, что он очень похож на меня. Я заметил, как напрягались его мышцы, когда он защищался от натиска, с которым вряд ли мог справиться.

Как бы то ни было, судя по глазам Венди, сегодня ей пришлось нелегко. Она, конечно, и сама бы справилась, но за время нашего общения я понял, что, пусть она послушна и хорошо воспитана, эта девушка обладает несгибаемой волей и преданностью. Она любит своего брата, и, по какой-то причине, такая семейная связь вызывает во мне желание обеспечить ее счастье и счастье тех, кого она любит.

Спустя еще тридцать минут колеса моей машины начинают хрустеть на гравийной дорожке, ведущей к Пещере Каннибала. Солнце едва зашло, окрасив пейзаж в розоватый оттенок, недостаточно светлый для четкого обзора, но и не настолько темный, чтобы не видеть ничего.

Я приближаюсь к месту нашей привычной встречи. В груди все начинает клокотать от понимания, что я не встретил ни одной другой машины. Я опаздываю, но не так уж сильно. По позвоночнику невольно пробегает холодок, а интуиция подсказывает, что нужно сохранять бдительность. Я паркую машину, оставляя ее заведенной, и осматриваю окрестности.

Никого.

Оставив в кармане увесистый нож, я тянусь через консоль, открываю бардачок и достаю оттуда перчатки и пистолет HK USP сорокового калибра. Обычно я пользуюсь клинками, отдавая предпочтение более близким контактам, но интуиция еще никогда не подводила – с моей стороны было бы глупо взять нож на встречу, которая вполне может обернуться перестрелкой.

Я натягиваю перчатки, разминаю шею – спина отзывается глухим хрустом. Выйдя из машины, я прячу пистолет за пояс брюк и двигаюсь вперед. Я иду не спеша, стараясь не нарушать царящую здесь тишину. Я навострил уши, рассчитывая услышать ехидный смех Ру или, может быть, его резкие слова. Но вокруг тихо, только стрекочут цикады на деревьях, да ветер шелестит листьями. Небо темнеет вместе с заходящим за горизонт солнцем, и, пока я иду к входу в пещеру, обзор становится все хуже и хуже. Обычно мы встречаемся прямо перед ней, но могло быть, что сегодня они переместились подальше внутрь.

Сердце бьется медленно и ровно: я давно научился контролировать его ритм, еще когда мой дядя рассказывал, как это приятно – ощущать его ускорение под своими ладонями.

Что-то не так.

Слишком уж тихо. Подошва ботинка задевает что-то твердое, и я замираю и смотрю вниз.

В глаза бросается яркий отблеск.

Я вдыхаю, сердце сбивается с ровного ритма.

Садясь, я сметаю ветки и хрустящие листья и нахожу знакомую мне вещь ослепительно-красного цвета.

Рубинового, если точнее.

Сердце уходит в пятки.

Нет.

Я выпрямляюсь и тянусь за спину, чтобы достать пистолет. Живот сводит от напряжения, пока я сжимаю в руках сделанную на заказ зажигалку Ру. Я подхожу ближе к краю пещеры и останавливаюсь.

В ушах стоит такой гул, что я почти не слышу грохот пистолета, упавшего на землю.

Прямо передо мной лежит Ру. Его тело привязано к дереву, из его рук и ног торчат гвозди, а торс рассечен прямо по центру.

По венам струится лед, оголенные нервы гудят, как неработающий телевизор. Ноги словно налились свинцом, но я осторожно продвигаюсь вперед, чувствуя острое желание бежать в противоположную сторону. Хочется отмотать время назад, чтобы исправить эту ошибку.

Глубоко дыша через нос, я сглатываю, сдерживая плотный комок в горле, и поднимаю подбородок, оценивая травмы.

Его глаза открыты и налиты кровью – те же самые глаза, которые дарили мне доброту, когда я был маленьким мальчиком, привыкшим видеть лишь жестокость.

Губы его тоже открыты, те самые губы, которые научили меня никогда не сдаваться. Те самые, которые говорили мне, что я ему как сын.

В груди клокочет так сильно, что меня выворачивает наизнанку, меня сгибает пополам, и я упираюсь руками в колени, пытаясь сдержать истерический приступ.

Потихоньку я выпрямляюсь, переводя взгляд на разорванную плоть его рук – тех самых рук, которые научили меня владеть ножом и стрелять из пистолета. Те самые, что спасли меня от многолетних мучений, что причиняли мне зло, которое даже я теперь не в силах постичь.

Меня снова подташнивает, и я отворачиваюсь, раздувая ноздри и пытаясь подавить прилив воспоминаний, стремящихся вырваться на поверхность. Но теперь уже слишком поздно: осознание и горе обрушивается на меня подобно урагану, но разум не может поверить в то, что этот растерзанный труп, лежащий передо мной сейчас, был человеком, что научил меня всему.

Человеком, который защищал меня от кошмаров.

Я подхожу ближе, ноги то и дело норовят споткнуться о землю, руки трясутся, пока я добираюсь до дерева. Ботинок поскальзывается в луже, забрызгивая брюки. Я замираю, глядя на кровь – жизненную силу единственного человека на этой земле, который настолько переживал за меня, что принял к себе. Жжение в сердце разгорается, царапая горло и заливая глаза. Слезы стекают по лицу и капают с подбородка, а зияющая дыра в груди трещит и содрогается, отчего кажется, что мои внутренности вот-вот разорвутся на части.

От запаха металла в горле разливается желчь, но я не обращаю внимания на зловоние: я тянусь к гвоздю, вбитому в левую руку. Он скользкий, покрытый засохшей кровью, и когда я усилием воли вытягиваю его, тошнотворный звук, с которым металл отделяется от плоти, способен вывернуть наизнанку даже самый крепкий желудок.

Я разглядываю гвоздь на ладони – ощущение такое, будто его вбивают в меня. А тем временем что-то мрачное и очень тяжелое проникает сквозь образовавшиеся пустоты, скользит по коже и обвивает шею, словно петля.

И когда я усилием воли заканчиваю с остальными конечностями, а его тело сползает с дерева и падает на землю, я понимаю, что даже разбитые сердца могут разбиться еще больше.

Потому что мое только что превратилось в пепел.

Его не прости умертвили.

Его выпотрошили и бросили на съедение животным.

Но я хуже любого дикого зверя, обитающего в этих лесах, и буду охотиться за каждым, как за добычей, купаясь в их крови и танцуя под их крики, пока они не раскаются в своих грехах.

Я скрежещу зубами с такой силой, что челюсть клацает, зрение мутнеет, а в груди поселяется глубокая боль.

Я мог это предотвратить.

Но я был с…

Венди.

Я устремляю взгляд к небу, мысли разлетаются на миллион осколков, и я задаюсь вопросом, не замешана ли в этом она. Знала ли она, что, пока она отвлекает меня, ее отец сможет пробраться сюда и в очередной раз забрать то единственное, что для меня важно.

Его Маленькая Тень.

Слова Джорджа, пекаря, всплывают у меня в голове, только на этот раз я смотрю на них под другим углом. Голова прояснилась, она больше не затуманена похотью к женщине, у которой та же ДНК, что и у человека, ответственного за большую часть моих страданий.