Он коснулся её губ поцелуем.
— Ты — моя жизнь. Только ты.
После этих слов что-то будто щёлкнуло — тишина вокруг стала теплее, глубже, будто сама комната затаила дыхание. Катя медленно потянулась к нему, её пальцы дрогнули на его щеке, и она тихонько, почти несмело, коснулась его губ.
Марк сразу ответил — так, словно ждал этого мгновения с того самого дня, когда впервые увидел её. Поцелуй был не стремительным, не голодным, а благодарным… таким, который бывает только после правды, которая ломает стены и освобождает обоих.
Он обнял её крепче, поднял на руки, чувствуя, как её дыхание обжигает кожу у самого уха. Катя не отрывалась, её руки уже обвились вокруг его шеи, а щёки горели.
Так, не прерывая поцелуя, Марк понёс её в спальню — спокойно, уверенно, будто несёт самое дорогое, что у него есть. И в эти секунды они оба знали: между ними больше нет ничего недосказанного, никакой тени прошлого, никакой боли, которую нужно скрывать.
Впереди была ночь — не страсти ради страсти, а та самая, что случается только, когда после тяжёлых признаний и сорванных масок остаётся чистое чувство, настоящее и сильное, как обещание.
Ночь, в которой им не нужно было ничего доказывать… только быть рядом.
Глава 50
Глава 50
Они уснули только под самое утро. Катя так сладко устроилась в объятиях Марка, что даже не услышала будильник — тот самый, который должен был напомнить ей:
Но она даже не шелохнулась. Её голова лежала у Марка на груди, его рука — обнимала её, будто защищала. И было так тепло, так спокойно, что она позволила себе расслабиться полностью.
Мирон, сонный и взъерошенный, протащил в их спальню своё одеяло, как длинный хвост кометы. Остановился на пороге, увидев Марка рядом с мамой.
Глаза у него округлились, и он замер — растерянный, но не испуганный. Ещё не понимающий, но уже чувствующий, что происходит что-то важное.
Марк первым поднял голову с подушки. Быстро натянул одеяло на Катю — оно опасно сползло, открывая верх груди. Он прикрыл её аккуратно, бережно, как будто что-то бесконечно ценное.
Потом обернулся к Мирону, приложив палец к губам, показывая:
Соскочив с кровати, он быстро натянул брюки и подошёл к мальчику. Подхватил его на руки — вместе с этим смешным волочащимся одеялом — и вынес на кухню, мягко прикрыв дверь.
Усадил за стол. Налил тёплый какао. Присел рядом.
Мирон молчал, ёрзал на стуле, перебирал пальцами край одеяла. И наконец, обдумав вопрос, тихо спросил:
— А почему мама спит с тобой? Она же со мной должна.
От этих слов у Марка сердце будто пропустило удар. Он отвёл взгляд и сел напротив, положив руки на стол — чтобы мальчик видел: он здесь, он рядом, он не уйдёт.
Он сглотнул. Как подобрать слова? Как объяснить почти три года отсутствия? Как объяснить, что потерял — не зная?
— Мирон… — наконец начал он. И накрыл маленькую ладошку своей рукой. — Я хочу рассказать тебе правду. Давным-давно я встретил одну девушку. И сразу понял, что она — особенная. Но так вышло… мы потерялись. И из-за этого я… — Марк выдохнул, с силой, будто освобождаясь, — я не знал, что у меня есть сын.
Мирон распахнул глаза. Такие круглые, такие удивлённые, такие хрупкие в этот момент.
— Сын? — прошептал он. — А я?
Столько надежды, столько страха быть отвергнутым, столько чистой детской веры было в этих двух словах, что у Марка в горле всё перехватило.
— Я хотел… чтобы ты был моим папой…
Марк закрыл глаза всего на секунду, чтобы удержать эмоции. А потом тихо ответил:
— Мирон, ты и есть мой сын. — Голос дрогнул. — Я твой папа. Просто… мы с твоей мамой потерялись. Я не знал, что у меня есть такой замечательный мальчик. Такой сильный. Такой добрый.
Тишина стала живой, тёплой, вибрирующей.
Мирон смотрел на него не мигая, будто пытался собрать мир заново — из новых, правильных деталей.
А потом вдруг резко сорвался со стула — так стремительно, что чуть не упал. И бросился Марку на руки.
— Папа! Папа… — всхлипнул он. — Я знал… я хотел… Я знал, что это ты. Я маму просил… чтобы она разрешила мне быть твоим сыном… а она сказала — когда подрасту…
У Марка дрогнул подбородок. Он обнял мальчика так крепко, будто боялся, что тот исчезнет.
Он прижимал к себе это маленькое тёплое тельце, вдыхал запах детского шампуня, слышал сопение — и понимал: жизнь дала ему второй шанс.
И как он ни пытался удержать себя… Одинокая слеза всё же скатилась по его щеке.
На следующие выходные они втроём полетели в Москву. С ними был и Сергей — теперь уже почти как тень Марка, надёжная и привычная. Катя неожиданно поймала себя на том, что больше не вздрагивает от его сурового вида и коротких фраз. А Мирон и вовсе успел провозгласить его своим «дружбаном» в бизнес-классе, как будто так и должно быть.
Это был первый полёт в жизни Мирона. Да и в жизни Кати тоже. Но если Катя смотрела в иллюминатор с осторожной заворожённостью, то Мирон — с восторгом, который невозможно было удержать в рамках человеческого тела. Он подпрыгивал на сиденье, хватал Катю и Сергея за руки, пытался одновременно всё увидеть и всё потрогать.
Когда они вышли в московский аэропорт и Мирон увидел, что папа ждёт их прямо у выхода, — мир ребёнка перевернулся.
Марк стоял в тёмном пальто, высокий, спокойный, но в глазах — то самое тёплое свечение, которое появлялось только при виде Кати и Мирона.
Катя не успела сделать и пары шагов, как Марк подхватил её в объятия и поцеловал. Нежно, но так откровенно, что пара людей оглянулась. Четыре дня, проведённые на звонках и сообщениях, сделали их встречу почти голодной.
И в этот момент Мирон решительно встал между ними и упёрся ладошкой в Катину ногу, отталкивая её от Марка, как маленький ревнивец.
— Папа! — возмущённо потребовал он. — Папа, неси меня.
И протянул руки вверх, абсолютно уверенный, что имеет право на каждую долю секунды внимания.
Катя рассмеялась — мягко, без обиды. Марк встретился с ней взглядом поверх Миронкиной макушки — и в этих секундах было всё:
Всю дорогу из аэропорта Мирон прижимался к окну и жадно запоминал Москву. Ему казалось, что он попал в большой, блестящий дом, где всё живёт своей жизнью: стеклянные башни, машины, люди, огни.
Катя наблюдала за ним и невольно улыбалась.
А Марк — наблюдал за Катей.
Когда они вошли в его квартиру, Катя почувствовала, будто переступила порог другого мира. Простор. Стекло. Холодный шик. Тишина, слишком широкая, чтобы жить в ней вдвоём.
Это была территория мужчины, который долго ждал. И слишком долго жил один.
Марк водил их по комнатам, рассказывал, объяснял, показывал, а Катя шла за ним — и что-то внутри неё всё сильнее сжималось.
Пока они не дошли до гостевой комнаты.
— Я… немного переделал, — неловко сказал Марк.
А «немного» оказалось… всем.
Кровать в виде гоночной машинки. Маленький столик-трансформер. Шведская стенка. Полки с игрушками, которые он выбирал сам — старательно, как будто сдавал экзамен.
Катя замерла.
Она видела: он не просто готовился к их приезду. Он
И когда она повернулась к нему, Марк уже смотрел на неё. Не спрашивал «нравится ли». Не ждал похвалы.
Просто смотрел так, будто наконец смог вдохнуть.
И в этот миг Катя осознала: он не был тем мужчиной, у которого женщины сменяются, как ветряки на дороге. Он был тем, кто терпеливо, тихо, по-настоящему — ждал.
Ждал её. Их.
И не позволил никому занять то место, которое уже тогда, много лет назад, принадлежало только ей.
В тот же день они поехали в больницу — к его отцу. Палата была тихой, светлой. Мягкий свет из окна ложился на белые простыни, на приборы, которые мерно посвистывали, на серые стены, пропитанные запахом лекарств и долгих месяцев борьбы.
Андрей Матвеевич лежал бледный, сильно похудевший. Но стоило ему увидеть сына — взгляд ожил. А когда он заметил Мирона — казалось вспыхнул.
— Это… — голос дрогнул, такой слабый, будто каждое слово резало по лёгким.
— Да, папа, — тихо, почти шёпотом ответил Марк. — Это Мирон. Твой внук.
Катя стояла рядом — и просто не смогла удержаться. Горло сжало, слёзы сами покатились по щекам. Она отвернулась, будто что-то смотрела в окно, но на самом деле просто старалась не расплакаться в голос.
Мирон тем временем застеснялся и подошёл ближе, прижимая к груди свою маленькую машинку.
— Дедушка… — сказал он удивительно бодрым, «взрослым» голоском.
Катя заранее объясняла ему, насколько могла: что дедушка — папин папа, что он сильно болеет, что ему важно увидеть своего внука. Что он очень ждал этого момента. Больше для трёхлетнего ребёнка и не объяснишь.
— Когда ты поправишься, — серьёзно добавил Мирон, — я тебе покажу, как она делает трюки.
И, не дожидаясь ничьей реакции, начал осторожно взбираться на край кровати — уверенно, по-детски прямолинейно. Катя уже хотела его одёрнуть, но Марк едва заметно покачал головой: не надо.