Первое. Поведение Кати ночью. Не как опытной женщины. Не как «девочки из эскорта». А как… как девственницы. Зажатой, робкой, одновременно желающей и боящейся.
Второе. Слова Мирона. «Скоро будет три». «Когда весна заканчивается и лето начинается». Марк так и застыл днём во дворе, когда это услышал.
Это значило… если считать… Он родился почти ровно через девять месяцев после той их ночи.
Мысль была настолько абсурдной, что Марк сразу откинул её. Катя сказала бы. Она быи
…или нет?
Он весь день всматривался в мальчишку. Смешливого, общительного, с этим невероятным, обезоруживающим доверием в глазах.
Не похож на Марка. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза.
Но было что-то. Какая-то знакомая черта. Взгляд. Будто он видел эти глаза раньше — и не мог вспомнить, где.
Катя бы сказала… Правда?
А потом Марк вспомнил то утро. Ту единственную ночь.
Кровь.
Тогда он решил: остаточное после месячных. Или слишком страстный секс — он ведь отчаянно её хотел. Но…
Но он же изучил женский цикл вдоль и поперёк, после истории с Аидой. Знал, что и как. Знал, что и почему может происходить.
Когда ещё бывает кровь?..
Когда девушку лишают девственности.
Мысль ударила, как кипяток. Марк едва не выронил вилку.
Он лишил её девственности? Тогда? В ту ночь?
Он вспомнил её вскрик. Тугость. Непривычную, резкую — настолько, что он сам едва не потерял над собой контроль.
Но она была такой мокрой, такой горячей, такая желающая… У него тогда даже мысли не промелькнуло, что она может быть неопытной.
И теперь всё путалось ещё сильнее.
Почему молодая, красивая, стеснительная девушка — лёгла с ним в постель? Почему так реагировала на него — как будто…?
И как понять: была ли она той самой «одной из»… или той единственной… которую он тогда не увидел как следует?
Он поднял глаза на Катю — она смеялась над чем-то, что сказал Мирон. Светлая, мягкая, счастливая.
И ему вдруг стало страшно.
Страшно, что пазл вот-вот сложится. Страшно, что ответ, от которого у него перехватило дыхание, может оказаться единственно возможным.
Глава 47
Глава 47
После ужина Катя привычно занялась посудой — ловкими, отработанными движениями, словно давно жила в этом доме. Марк же с Мироном устроились на ковре в гостиной: собирали конструктор, затем разбирали, снова собирали — с такой сосредоточенностью, будто строили целый мир.
Когда настало время «калыханки», Катя строго объявила:
— Мирон, чистить зубки и переодеваться.
У них с собой в сумке всё было — сменная пижама, зубная щётка. Но в его понимании
Но когда дело дошло до колыбельной, Мирон взобрался к Марку на руки, будто это единственное место, где вечер может завершиться правильно. И Марк даже не подумал возражать: он устроил мальчишку у себя на груди, ритмично гладил по голове, шептал что-то успокаивающее.
Катя стояла у дверного проёма и смотрела. И чуть не плакала.
Так нежно… так естественно он держал сына, как будто делал это всю жизнь. И с каждой минутой в ней что-то распускалось и одновременно сжималось. От счастья. И от тревоги.
Марк после возвращения из деревни стал другим. Вроде бы не сказал ни слова, но Катя чувствовала — точно, глубоко, почти кожей — что он о чём-то думает. Иногда бросал такие долгие, задумчивые взгляды на неё и Мирона, что у неё перехватывало дыхание. В этих взглядах было слишком много. И глубины. И тепла. И… вопросов, которые он пока не озвучивал.
Спать Мирона, конечно же, понёс Марк. Мальчик цеплялся за него руками, как за родного. И когда уже в кровати тихонько попросил:
— Марк, а можно ты со мной поспишь?..
Катя поспешила вмешаться:
— Нет, солнышко. Марк будет спать у себя. А мы с тобой — в гостевой. Мы же гости у него дома.
В этот момент Марк посмотрел на неё так… что Катя сразу замолчала.
Взгляд был непонятный. Слишком внимательный. Слишком прямой. Словно он видел её насквозь и одновременно что-то решал.
Она не поняла этого взгляда. И, чтобы не выдать собственной дрожи, тихо прикрыла дверь, оставив Марка дочитывать сказку.
Ну а что она могла сказать сыну? «Ты спи тут, а я пойду в спальню… к твоему папе»?
Даже подумать об этом было слишком смело. Слишком честно. Слишком опасно.
Она сидела на диване в гостиной, глядя в сторону телевизора, но не видя ничего. Картинка мелькала сама по себе — пустая, беззвучная, ненужная. Мысли бились в голове хлопьями света и тени, не составляя единой картины. Сердце то падало вниз, то взлетало, как будто ожидало чего-то… но она не знала чего.
Через полчаса Марк тихо вышел из комнаты Мирона. Прикрыл дверь так бережно, словно за ней спал весь мир.
Он подошёл к дивану и сел рядом. Ничего не сказал — просто обнял её, притянул к себе так, как будто держал за что-то очень важное, живое, своё.
Они сидели в тишине. У каждого — свой хаос мыслей. Но в этой тишине было что-то правильное, родное.
Марк нарушил её первым:
— Катюша…
Он выдохнул. Спокойно, но странно тяжело.
— Я хочу усыновить Мирона.
Катя повернула к нему лицо медленно, как будто боялась дёрнуться.
— Ч-т-о?.. — её голос едва слышался.
— Я хочу, чтобы он стал моим сыном, — повторил он тихо. — Не только в душе. И официально. Полностью.
Катя сидела, словно кто-то выбил из-под неё воздух.
— М-м-ма-а-арк… — прошептала она, не понимая, как дышать.
Но Марк продолжил, внимательно глядя ей в глаза. В его взгляде было не просто желание. Там был вес решения, которое мужчина носил в себе весь день.
— Катя… у меня нет детей. Но когда Мирон рядом — я чувствую себя отцом. С ним. Настоящим. Понимаешь? Он меня любит. Я это вижу. И я… — он с трудом сглотнул, — я хочу быть ему отцом. Настоящим. Не на расстоянии. Не временами. Всегда.
Его голос был ровным, но глаза… глаза искали каждую её эмоцию, словно от этого зависело что-то огромное. Он не просто ждал ответа — он боялся его.
Катя хлопала ресницами, шокированная. Слова путались, мысли были как в тумане.
— М-а-р-к… но… как? Ну как ты можешь усыновить Мирона? Он мой сын. И… и как ты это себе представляешь? — у неё дрожал подбородок.
— Всё правильно, Катюша, — мягко сказал он. — Мирон твой сын. И я хочу, чтобы он стал моим тоже.
Она с трудом нашла дыхание.
— Но… но мы с ним живём здесь, в Минске. А ты… ты будешь числиться его отцом… в Москве?..
— Нет, — Марк покачал головой. — Ты не поняла. Я не хочу числиться отцом. Я хочу
Он взял её руки в свои, накрыл ладонями.
— Мне не нужна запись в паспорте, которая будет жить отдельно от вас. Я хочу жить с вами. Каждый день. Просыпаться рядом. Возвращаться домой, где меня ждут жена и сын. Слышать детский смех. Ставить Мирону мультики. Укладывать его спать. Читать ему сказки. А потом… — он мягко коснулся её щёки, — идти в спальню к своей жене. И любить её.
Он сказал это спокойно. Как факт. Как решение, которое уже принято.
Катя застыла. Время словно остановилось.
— Катюша… выходи за меня замуж.
Она открыла рот — и не смогла вымолвить ни звука. Одинокая слезинка сорвалась с её ресниц, прокатилась по щеке. Она была в потрясении. Она была счастлива. Она была испугана. Всё сразу.
Марк негромко продолжил:
— Я знаю, так не делают предложения. Не без кольца… не без цветов… Но мне кажется, что сейчас — самый честный момент в моей жизни. Катюш… — он провёл пальцем по её щеке, стирая слезу, — ты выйдешь за меня?
— Ты… ты сказал… «любимой»? — прошептала она, едва дыша.
— Да, любимой, — сказал он без тени колебаний. — Я люблю тебя. С той самой минуты, как увидел.
Он наклонился ближе:
— Согласна?
Уже не одна слеза — десятки. Они катились по её лицу, как будто что-то внутри прорвалось.
Катя только кивнула. Снова. Ещё раз. И ещё.
— Это да?.. — его голос стал едва слышным.
Она прошептала:
— Да.
Марк обхватил её лицо обеими ладонями — нежно, бережно, будто она могла раствориться. И осыпал её поцелуями, лёгкими, тёплыми, жадными и одновременно осторожными — пытаясь выцеловать каждую слёзинку.
— Катюш… — он остановился на секунду, глядя ей прямо в глаза, — а ты? Что ты чувствуешь ко мне?
Она положила руки ему на грудь — дрожащие, родные.
— Я люблю тебя… — выдохнула она. — Я очень сильно люблю тебя, Марк.
Его губы коснулись её губ. И поцелуй был не страстным — нет. Он был глубоким. Обещающим. Тёплым. Как начало новой жизни.
Марк поднялся первый. Протянул Кате руку — и она вложила свою ладонь в его, всё ещё дрожа от признания, от эмоций, от счастья, которое буквально распирало изнутри.
И вдруг он легко подхватил её на руки.
— Марк!.. — Катя испуганно взмахнула руками. — Нельзя! Ты после операции, ты… я тяжёлая!
— Катюша, — он посмотрел на неё так, что она моментально сдалась. — Я чувствую себя прекрасно. И ты лёгкая. И вообще — я теперь имею полное право носить тебя на руках.
Он шёл уверенно, ровно, как человек, который всегда знает, что делает. Она прижималась к нему, чувствуя, как под её ладонями спокойно и сильно дышит его грудь.
Он внёс её в спальню и бережно опустил на край кровати — так, будто кладёт в ладонь что-то хрупкое, бесценное.