Та, конечно же, не отказала: тут же передала подруге пластиковую коробочку и взволнованно выглянула, рассматривая меня. Я смутилась, чувствуя себя неловко, она ответила мне сочувственной улыбкой.

– Вот, – Викки присела рядом со мной, открыла аптечку, сразу же доставая перекись, – у тебя легкая ссадина… Надо же было так ударить… Сучонок! Сильно болит?

– Ноет, – сглотнула я, забирая у подруги ватку и промачивая там, где болела скула, – боже, почему он это делает…

– Давно по роже не получал, скотина… – прошипела подруга; рассерженно захлопывая аптечку, она вернулась к барной стойке.

Вокруг играла музыка и хотя бы немного меня успокаивала.

Я все не могла поверить в то, что эта сволочь не хочет оставить меня в покое и исчезнуть. Как такого больного урода, как Кайл Вуд, вообще смогли пустить в полицию? Как он сдал психологический тест? Как прошел обследование?

Голова раскалывалась от боли и тяжелых мыслей, я опустила ее на стол, накрывая затылок руками и зарываясь в волосы пальцами. Неужели у меня не будет ни единого дня, который не сопровождается какими-нибудь дикими вещами?

Я просто хочу провести остаток каникул в обществе ребят и Глории, и оказывается, что я слишком много прошу…

В глазах резко помутнело от накативших печали и слез. Попытавшись все это прекратить, я стиснула зубы и, по советам мамы, постаралась тронуть языком верхнее небо: она говорила, что это помогает, но оказалась неправа.

По крайней мере, мне это не помогло. Щека ужасно болела, а слезы все текли по лицу, я даже не успевала хватать с подставки салфетки и вытираться: мне не хотелось, чтобы ребята вернулись и увидели меня в таком состоянии.

Хотя я была уверена, что уже выглядела жалко: тушь растеклась и жгла глаза, поэтому легче было сходить в уборную. Я поднялась с места и пошатнулась от потери равновесия. Меня подхватил подошедший Джейк.

– Ш-ш-ш, – тихо шепнул он, – аккуратнее… Тебя проводить?

– Проводить! – ответила за меня Викки, подбежавшая с маленьким пакетиком. – Это лед, потом приложишь…

– Я провожу, – глухо произнес Нолан, вернувшийся с улицы. – Пойдем, Эш.

Я кивнула, бегло осмотрев его на предмет ран или ссадин: он был чист, не считая старых армейских бледных порезов. Вуд не смог набраться смелости и ударить его, а вот меня – без проблем.

«Конечно, – подумала я про себя, медленно шагая в сторону уборной, – я ведь не мужчина, который в силу своей профессии может сделать что похуже…»

Нолан шел за мной молча, лишь изредка касаясь моей спины, чтобы убедиться, что я не повалюсь в обморок. Когда я зашла в женскую часть туалета, он остановился на входе и кивнул:

– Зови, если что.

– Спасибо… – всхлипнула я.

Казалось бы, всего лишь неудачная встреча с бывшим, какой-то гнусный синячок на лице – и все, но слезы продолжали бесконечно литься из глаз. Все это сгибало чуть ли не пополам над раковиной, заставляя хныкать и беспомощно заливать лицо водой, чтобы смыть жгущую растекшуюся тушь. Оттого, что я терла кожу, она только сильнее горела и саднила, но в конце концов я успокоилась, промокнув лицо салфетками, и глянула в зеркало.

Теперь глаза и губы опухли, а вся кожа, красная от раздражения, болезненно покалывала и горела. Я глубоко вобрала воздух в грудь и продолжительно выдохнула. Голова перестала так сильно болеть – холодная вода правда помогла.

Как он посмел меня ударить? Тем более так сильно?! Он просто больной на голову урод, а почему-то этот статус активно приписывают Майку, который заступился за меня.

Неужели он правда знает Вуда лично? Но откуда?

Глава 29. Нолан. Воспоминания

Глава 29. Нолан. Воспоминания

Первый этап Школы рейнджеров проводится Четвертым учебным батальоном рейнджеров в Кэмп-Роджерсе и Кэмп-Дарби в Форт-Беннинге, штат Джорджия.

Это была первая фаза тренировки рейнджеров, на которой учащиеся изучают основы планирования миссий на уровне отряда. Она, как правило, предназначена для оценки физической выносливости солдата, умственной стойкости, лидерских способностей и для изучения тактических основ, необходимых для последующих этапов обучения в Школе рейнджеров.

Казалось бы, тебе только и остается, что сдыхать каждый день перед инструкторами и сержантами, а они будут бессовестно орать на тебя, унижать, втаптывать в грязь: ты – кусок пластилина, из тебя лепят солдата.

Это было только начало обучения, тренировок и общего ознакомления с устройством лагеря.

Суббота, выходной, вечер.

У нас была пара свободных часов – чисто для того, чтобы переделать все свои дела, написать домой, почитать, убраться в казарме, тумбочке и подготовиться к новому, завтрашнему дню и свежей порции бега, занятий и физических мук.

Не все выносили подобные тренировки, но мне, в принципе, было все равно на физическую боль, ноющие мышцы и на чаще всего убийственные «игры», которые придумывали сержанты и тренера.

Я пришел сюда именно за этим, мне было восемнадцать, и многим из нас было столько же.

С парнями я быстро нашел общий язык, моими лучшими друзьями стали Маркус, его родители когда-то вывезли из самого Ирака (какая ирония), Фрэнк – родом из деревни в Луизиане, не особо общительный, но остроумный и приятный, если узнать его получше, и был еще Дастин – самый тихий, самый спокойный и дисциплинированный из всех.

Он пришел в корпус, потому что хотел сбежать от семьи, не принявшей его мировоззрение, и тогда Дастин Шеффилд, этот слишком рослый, под два метра, не слишком сильный для солдата парень, пришел сюда и с первых дней показал, что намерен утереть всем нос.

Его крайне не устраивало положение вещей, которые выстроились на его пути, и я восторгался им, как и вся наша компания.

К сожалению, в мире часто делят происходящее на черное и белое.

Так случилось и с нами. «Просто не повезло», – сказал бы кто-то, но я знал наверняка: такому нельзя позволять случаться.

Я верил в Бога и понимал, что нельзя спускать уродам их грехи.

Тогда ночью, после отбоя, Дастин резко подскочил с койки и бегом, одетый только в штаны и майку, бросился в уборную. Иногда у него случалось кровотечение, которое он тщательно скрывал от местных врачей.

Дастину Шеффилду слишком сильно хотелось служить. Мы молчали, но тогда он долго не возвращался из левого крыла, где располагались душевые и умывальники.

Мы поняли, что это не просто так. Его не было больше двадцати минут: дежурный на посту не обратил внимания, потому что клевал носом.

Маркус поднялся первым; одевшись, он толкнул Фрэнка, который слишком крепко спал.

– Фрэнки, Даст пропал, – шикнул Да Силва, – слышишь?

Тот сразу подскочил, хмурясь, он в полусонном состоянии натянул штаны. Все мы знали, что они с Дастином – лучшие друзья. Они сблизились настолько, что иногда мы просто поражались тому, насколько доверительными стали их отношения еще в лагере.

– Что с ним? – спросил Фрэнк. – У него кровь пошла?

– Ага, – кивнул Маркус, направляясь по коридору в другое крыло, и мы шли следом, – черт, у меня внутри все не на месте.

– Там еще три койки пустые, – нервно проворчал Фрэнк, нагоняя нас, – блядь!

– Еще три? Кроме наших? Пиздец! – Поняв, о чем может говорить этот факт, я сразу бросился к душевым.

Мы толпой забежали в помещение и услышали возню: за стенками глухо смеялись, шептались и практически гоготали от восторга.

Первым кинулся Маркус, и я побежал за ним. Спустя несколько пустых душевых отделений мы увидели троих человек, стоящих у стенок и глумящихся над кем-то внизу.

Во мне проснулся первобытный гнев. Я услышал знакомые голоса и хрип задыхающегося человека.

Раздался хлопок – Маркус с силой швырнул одного из парней в сторону, а я оттолкнул другого; никто из них не успел отреагировать, от страха сжавшись в комки.

Мы увидели, что их больше, чем мы рассчитывали. Пять человек стояли в небольшой кабинке и двое из них продолжали надменно посмеиваться.

Внизу был Дастин Шеффилд.

Его шея была в несколько оборотов обернута нейлоновым плотным шнуром. Беднягу душили; глаза покраснели, в них полопались капилляры, а он сам уже покрылся пятнами.

Мы с Маркусом оттащили тех, кто прикрывал главарей, тех мудил, кто начал это. Тех, кто тянул веревку на шее восемнадцатилетнего парня, самого тихого и честного из всех нас.

Фрэнк не выдержал. Он схватил одного из тех, кто был во главе, поднял на ноги и с яростью ударил затылком о блеклый голубой кафель.

Я бросился на второго. Того, кто, даже несмотря на то, что мы только что ворвались в их гребаную компанию, продолжал нагло улыбаться и скалить свои зубы.

– Иди сюда, сукин сын, – рявкнул я, хватая его за майку и утаскивая из кабинки, чтобы Фрэнк и Маркус смогли помочь Дастину, – какого хуя тут происходит?

Во мне горела ярость, выжигая все внутри, обдавая воздух в моих легких пламенем. Я не смог сдержаться. Просто не смог.

Повалив долговязого худого парня, я принялся бить его так, что вскоре ощутил, как разбил о его лицо руки; удар за ударом, я смотрел, как улыбка медленно сходила с его лица. Он, вцепившись в меня руками, пытался остановить нашу стихийную потасовку.

– Как тебя зовут? – проорал я, от отчаяния ударяя по кафелю кулаком и не обращая внимания на резкую боль. – Имя!

– Кайл. – Сплюнув, он завыл от боли, а затем засмеялся, выплевывая осколок зуба. – Кайл Вуд.

Я выдохнул, а затем поднялся, отряхиваясь, и схватился за голову. Это не кончится хорошо.