Думает… Думает… Думает…

Его шаг замедляется. Мой следом. Ноги ноют в местах, где кожу во время танцев натерла новая обувь. Мне уже хочется смыть с волос фиксирующие средства, а с ресниц — тушь, но и торопить его в эту секунду кажется кощунством.

Бахтияр делает еще один шаг и замирает.

Его локоть расслабляется. Мои пальцы скатываются вниз по предплечью, попадая в ловушку. Он сжимает их в горячей ладони. Я вспыхиваю и пугаюсь. Из приоткрытого рта вылетает шумный выдох.

Я поднимаю подбородок раньше, чем к нему прикоснутся подушечки пальцев моего жениха, но они все равно касаются. Едут вверх по шее — от яремной ямки и до самого кончика подбородка, рассыпая по моей коже миллион искор.

Бахтияр разворачивается ко мне всем телом, заставляя сердце биться быстрее даже, чем во время концерта.

У нас не целуются до свадьбы. Я и Максиму ни разу не позволила коснуться губами губ. Он хотел. Я больше боялась. И теперь… Под горящими уютным светом окнами родственников, призванных блюсти мою честь…

Испугавшись, отступаю, но Бахтияр к этому точно готов. Он сокращает дистанцию быстро. Я даже не знаю, когда это случилось, но наши пальцы уже переплетены. Его ладонь прижата к моей. Он ловко сгибает наши руки в локтях и заводит мне за спину, подталкивая ближе к себе и удерживая. Его зрачки ловят мои и даже сквозь полумрак отлично видно, как радужки горят.

Ярче луны. И фонарей.

— Тебе понравилось, Нармин-ханым?

Его напор парализует. Обычная моя защита — через колкости и обесценивание — сбоит.

Сердце, пытаясь сбежать, застряло где-то в горле. Бьется там, усложняя ответ.

— Да. Спасибо тебе за подарок. Этот концерт для меня — подарок.

— Я хотел тебя порадовать. Очень хотел.

В его скупых вроде бы словах чувствуется искренность, которой я верю. Растерянная, просто киваю.

Мельком смотрю вниз, а он становится еще ближе. Мою щеку задевает виноградный лист. Другой — щекочет пальцы, пока Бахтияр гладит ладонь и дыханием раздражает налившиеся кровью губы.

— Когда долго тебя не видишь — заново смотришь и дыхание перехватывает. — От этих слов перехватывает уже у меня. — Тебе идет счастье. Улыбаться. Танцевать. Ты очень красиво танцуешь. Не хуже, чем играешь на скрипке.

Он сам того не зная, рушит сейчас мою надежную защиту. Когда в душе столько восторга — сама себе задаешь вопрос: а нужно ли сопротивляться?

В висках стучит, что нужно. Ему нельзя меня целовать. Нельзя, он знает. Но, качнувшись, всё равно задевает губами губы. От перенапряжения я дергаюсь и впиваюсь ногтями в мужскую руку.

— Бахтияр, нет. — Шепчу. Он слышит. Кивает, закрыв глаза, но решает по-своему, а я позволяю.

— Прости. Ну или пусть Аллах меня простит.

Большой палец парня давит на мой подбородок. Я понятия не имею, что это значит, но тело знает без ума.

Он приоткрывает мой рот. Я выдыхаю и чувствую губы на губах. Секунда… Две… Три… Они приходят в движение. По верхнему ряду зубов проезжается язык. Напряженный кончик давит на стык.

По моему телу идет крупная дрожь.

Бахтияр отпускает мою руку и я тут же сжимаю широкие плечи, чтобы держаться.

Под тканью рубашки чувствуются сильные мышцы. Запах становится плотным и вязким.

Его руки ложатся на мои бедра. Я разжимаю зубы и кончик языка задевает мой язык. Он обводит его и сплетает.

Виноградная лоза вместе с фонариками начинают кружиться…

Это взрослый поцелуй. Настоящий. Пылкий и запретный до свадьбы.

Пальцы Бахтияра лежат неподвижно, только всё сильнее впиваются в кожу сквозь платье. Возможно, после этого на теле даже останутся синяки, а вот губы… Они горят. Я теряюсь в непонимании, что должна делать. И с ним, и с собой, потому что дрожь не проходит. А его близость не кажется отвратительной или хотя бы лишней. Всё наоборот.

Я чувствую, как под платьем тяжелеет грудь. Соски твердеют и трутся о кружевное белье. Низ живота становится свинцовым и всё отчетливее пульсирует, как будто кто-то в барабаны бьет. Бахтияр отрывается от моего рта и становится очевидным, что я дышу, как марафонец.

Его глаза горят дико. Он подается вперед и снова впечатывается губами в губы. Хочет ещё. Хочет… Всего.

Но я пугаюсь. Сжимаю губы и трясу головой. Запрещаю ему, но он не спрашивает, и еще череда поцелуев остается клеймами на моей скуле, шее, ключице…

— Я сейчас закричу, — угрожаю ошарашенно, а в ответ слышу тихий низкий смех.

Он не рискует проверить. Задерживается губами на голой ключице... Сказав что-то тихо — сжимает кожу зубами.

Я правда вскрикиваю от неожиданности и тянусь туда пальцами. А наглый грешник, так много говоривший о традициях, делает шаг назад и смотрит прямо в лицо.

Исходящее от него желание, которое невозможно не разглядеть, какой бы неопытной ты ни была, мешает даже в ответ нормально смотреть, не то, что бросать вызовы и обвинять.

— Я больше никогда и никуда с тобой не поеду, — клянусь опрометчиво, вызывая у Бахтияра новую улыбку. Такую мягкую, что душа трепещет. Я теперь даже не знаю, может быть он договорился с официантом и тот всё же подлил мне в сок какой-то алкоголь? Ведь а какая Теймурову разница — одним грехом больше, одним меньше…

В голове — полный сумбур, а взгляд сам собой скатывается по переносице парня вниз. Тормозит на губах. Я вспыхиваю. Языком это… Так необычно…

Опомнившись, толкаю его в грудь. Он сильный и совсем меня не слушает, когда не хочет, но сейчас отступает. Пятится, впитывая лицом мой взволнованно-испепеляющий взгляд.

А я подхватываю подол платья и бросаю:

— Хотела сказать, как сильно мне понравился концерт и как я тебе благодарно, но потом вспомнила, что ты ничего хорошего просто так не делаешь! Во всем у тебя корысть! И да… Даже не надейся, Аллах тебя не простит!

Круто развернувшись, ухожу от Теймурова по той же дорожке, по которой согласилась с ним прогуляться. Места поцелуев горят и мне по-детски страшно, что там, в доме, все поймут, что мы тут делали.

Оглядываюсь только из-за угла. Пальцами хватаюсь за прохладный кирпич и на секунду замираю. Этого делать не надо было, самой понятно, но сдержаться я бы не смогла.

Бахтияр так и стоит под виноградом и смотрит вверх, запрокинув голову. Я хотела бросить ещё что-то колкое с безопасного расстояния, но в эту секунду все колкости улетучиваются из головы.

Я взлетаю по ступенькам, как будто он может догнать. Тихо закрываю тяжелую дверь. Оказавшись в холле, бегу к зеркалу, пока никто из родственников не вышел встречать. Смотрю на губы. Трогаю шею. Тру ключицу.

Почему же они так сильно горят?

Глава 17

Глава 17

Нармин

Я сижу в глубоком кресле и, затаившись, слежу, как Кямал пьет мамино молоко, жадно почмокивая.

Впервые нахожу в этом столько нежности и таинственности. Страшно издать лишний звук и спугнуть момент, а ещё собственный внутренний трепет.

Откуда он взялся? Если честно, не знаю...

Сева лежит на боку, подперев голову рукой. Смотрит на сына ласково и с любовью. Он, ничего в этом мире не зная, кроме нее, беззащитно в ответ. Такой маленький, а глаза такие большие…

Сестра обводит личико сына нежными пальцами. Шепчет ему тихо-тихо защитные суры. Мурлычет с улыбкой. Дует в лоб. Любит его. Вот сейчас видно — любит безгранично.

И выглядит совсем не безрассудной и наивной, а взрослой. Не на два года меня старше, а на целую маленькую жизнь. На целое замужество.

Оторвавшись от Кямала, Севиль смотрит на меня, продолжая улыбаться.

— Расскажи ещё что-то про поездку в Баку, Нармин.

Сестра просит уже раз десятый, и каждый я пытаюсь поделиться чем-то новым.

Так и сейчас, подтягиваю колени к подбородку, обнимаю их и придумываю, что бы еще рассказать. Про концерт. Ресторан. Про дорогу. Про жизнь по-настоящему богатых людей, которыми несомненно являются Теймуровы. О чем угодно, но не о самом важном: моих чувствах.

Кямал, слава Аллаху, выздоровел. Севиль вернулась в дом к сверкам на неделю, а после — снова к нам. Там ей сложно и пока сын маленький — муж идет на уступки. Я рада, что они сейчас с нами. Мне кажется, Севе здесь намного лучше.

И я тоже теперь стараюсь помочь, чем могу.

— Я пробовала краба.

— Ой, краба?! И как тебе? Мне нельзя сейчас, аллерген... — Сева тормозит и сама же над собой смеется, покачивая головой. — Хотя не сказать, чтобы Эльвин до рождения сыночка кормил меня крабами...

Я улыбаюсь в ответ.

— Ты ничего не потеряла, если честно. Он вкусный. Мясо мягкое и сладкое. Но на мой вкус... Нет ничего лучше маминого плова. — Развожу руками, отвечая совершенно искренне. Наша с Севой мама роскошно готовит. Бакинские рестораны с ней не сравнятся. Пусть там и было очень вкусно, а ещё красиво, но хотела бы я туда вернуться? Не знаю.

— Ну ты тоже сравнила! Мамин плов это мамин плов, а краб...

Кямал отталкивает грудь Севы, привлекая внимание мамы. Она смотрит на сына. Может быть я придумываю, но мне кажется, взвешивает: чего больше хотела бы — любить его или как я… Кататься по концертам, пробовать деликатесы. Судя по тому, что взгляд сестры не стекленеет, зато она тянется к маленькому носу и целует его, выбор очевиден.

Поднявшись с кровати, Севиль берет с пеленального столика полотенечко и укладывает себе на плечо. Поднимает сына и начинает покачиваться.

Он отрыгнет, посуетится немного и заснет. Я пока с ней посижу.