– Уговорила, берём. Но только чтобы ты отстала.

Лев стоит перед зеркалом, пытаясь прикинуть, как это будет выглядеть. Я вижу, что он делает неловкий узел, и не выдерживаю.

– Да ладно, дай я, – говорю, отстраняя его руки. – Ты всё испортишь.

Стою перед ним так близко, что чувствую тепло тела и запах парфюма. Пальцы касаются его шеи, скользят по прохладному шёлку. Я сосредоточена на узле. Хочу, чтобы всё получилось идеально. Чувствую, как бьётся его пульс под подушечками моих пальцев. Или так оглушительно бьётся моё сердце? Я не знаю.

Поднимаю на него глаза, чтобы сказать что-то язвительное про его неумение завязывать галстуки, и замираю. Лев смотрит на меня. Не на галстук, не на мои руки. На меня. Во взгляде больше нет надменности. Он тёмный как бездна, серьёзный, без намёка на привычную насмешку. В чёрных глазах читается то же смятение, что и у меня. Воздух между нами становится густым, осязаемым. В ушах звенит тишина, нарушаемая только нашим дыханием.

Пальцы замирают на шёлке. Я не могу отвести взгляд. И он не отводит. Мы замираем в центре пустого бутика, залитые мягким светом, и время останавливается. Вижу каждую ресницу, каждую чёрточку на мужественном лице. Всё во мне кричит о том, что это ошибка, что это не по сценарию, что это…

– Ну что, – тихий голос, почти шёпот, звенит оглушающим набатом. – Получилось?

Я отшатываюсь, как от удара электричества. Пальцы разжимаются, и галстук скользит вниз.

– Да, – выдыхаю, отворачиваясь и делая вид, что поправляю юбку. – Вроде получилось. Бери тот, который я выбрала.

Не смотрю на него. Не могу. Иду оплачивать своё запредельно дорогое платье на ватных ногах. Руки слегка дрожат. Он молча поднимает сиренево-серый галстук и отдаёт его консультантке.

Выходим из бутика, нагруженные коробками. Между нами висит невысказанное, неловкое молчание. Оно выразительнее, громче любого спора. Доходим до машины. Лев открывает мне дверь. Длинные пальцы едва не касаются моей руки, но мы оба резко отдёргиваем их.

Он заводит двигатель, и первое, что говорит, нарушая тишину:

– Надеюсь, ты понимаешь, Савельева, что этот галстук теперь моя самая дорогая вещь в гардеробе. После костюма, конечно.

Я смотрю в окно, на убегающий город, и чувствую, как углы моих губ предательски ползут вверх. Он чуть не нарушил собственные правила договора.

– Конечно, – говорю я. – После костюма.

Глава 7

Глава 7

– Итак, генеральная репетиция, – объявляет Лев, открывая передо мной дверь ресторана. – Никаких скидок на погоду, плохое самочувствие или внезапную амнезию. Сегодня мы – идеальная пара. Готовься сиять, Савельева.

Ресторан – тот самый, где через несколько дней предатель Макс будет праздновать союз с ведьмой. Лев настоял, чтобы я привыкла к атмосфере. Атмосфера неприлично пахнет деньгами, трюфелями и моим тихим ужасом. Я в новом платье, он в костюме. Снаружи мы выглядим на миллион баксов, но внутри я чувствую себя двоечницей на экзамене, к которому не подготовилась.

– Начинаем, – шепчет он мне на ухо. Его губы почти касаются моей кожи. По спине бегут мурашки, никак не настраивая на подготовку к шабашу. – Твоя улыбка. В глазах, помнишь?

Вместо сияния в бездонных омутах в зимний мороз, растягиваю губы. Получается неубедительно.

– Лучше, – врёт он, ведя меня к столику.

Всё идёт неплохо, пока не приносят вино. Сомелье что-то вещает о нотах ежевики и выдержке в дубовых бочках. Я киваю с умным видом, слишком усердно изучаю этикетку, и мой локоть задевает бокал. Бордовое пятно медленно, неумолимо растекается по идеальной серой ткани его брюк, прямо на бедре.

Я замираю в ужасе.

– О боже, Лев, прости! Я сейчас… салфеток!

Он смотрит на пятно, потом на меня. На одеревеневшем лице – каменное спокойствие.

– Ничего страшного, – говорит он, хотя его взгляд говорит об обратном. – Просто добавлю в нашу легенду романтическую историю о том, как ты облила меня вином в порыве страсти. Получится очень мило.

Официанты носятся вокруг нас с салфетками и содой. Я готова провалиться сквозь землю. Лев отмахивается от них и садится обратно.

– Продолжаем, – говорит он, как ни в чём не бывало. – Итак, дорогая, расскажи, как прошла твоя неделя?

Я пытаюсь прийти в себя.

– О, знаешь, был такой интересный случай с материнской платой… – начинаю я, прорываясь через спазмы икания.

Он мягко, но решительно наступает мне на ногу под столом.

– С материнской платой? – переспрашивает с лёгкой укоризной. – Ты имеешь в виду ту выставку современного искусства, где мы встретились?

– Ах, да! – вспоминаю, краснея. – Та самая. Там была такая инсталляция… из проводов и… ээ… светодиодов.

– Именно, – кивает он, с наслаждением отрезая кусок стейка. – Ты стояла и восхищалась глубиной замысла, а я подумал, что это просто куча хлама. Мы поспорили. И я понял, что ты – единственная женщина, которая может спорить о чём угодно и не делать поблажек.

Я смотрю на него, забыв о вине. Он только что, на ходу, придумал эту версию? По мне, так звучит… убедительно.

– А я подумала, что ты – единственный мужчина, который не боится выглядеть глупо, отстаивая свою точку зрения, – выдаю я, и сама удивляюсь логике слов.

Он на секунду замирает, потом кивает. В чёрных глазах мелькает что-то вроде уважения.

Увы, дальше всё катится под откос. Он путает имя моей «любимой» книги, которую мы якобы вместе читали в парке. Я забываю, какую породу собаки мы «собираемся завести». Мы пытаемся рассказать о нашем «первом свидании», и у нас получаются две совершенно разные истории. В какой-то момент мы оба замолкаем, уставшие от вранья.

– Знаешь что, – говорит Лев, откладывая вилку. – Это провал. Полный и абсолютный.

Я смотрю на пятно на его брюках, на свои дрожащие пальцы, и вдруг меня начинает трясти от смеха. Тихий, истеричный смех, который не могу остановить.

– Мы ужасны, – выдавливаю я сквозь смех. – Даже придумать любовь нормально не можем. Дуэт самых плохих лжецов на свете.

Он смотрит на меня, и каменное лицо постепенно смягчается. Уголки рельефных губ дёргаются, и он уже смеётся. Громко, искренне, по-настоящему.

– Это был худший сценарий свиданья в моей карьере, – говорит он, вытирая слезу. – Ты пролила на меня вино. Я перепутал Воннегута с Верном. Мы – катастрофа.

– Зато, какая команда я… – хохочу я, чувствуя, как камень падает с души.– Давай расслабимся и побудем самими собой.

Заказываем кофе и десерт, и разговор наконец-то становится настоящим. Без деревенеющего от напряжения языка, легенд и ролей.

– Знаешь, – неожиданно говорит Лев, размешивая сахар в чашке. – В школе я всегда считал тебя самой умной. Честно. Меня бесило, что ты единственная, кто могла оспорить мои ответы у доски.

Я смотрю на него, поражённая.

– Правда? А я думала, ты меня ненавидишь. Ты всегда был таким… богоподобным и снисходительно смотрел на всех свысока.

– Я был занудным подростком с завышенной самооценкой, – признаётся он с лёгкой усмешкой. – А ты, в отличие от меня, была настоящей. Не пыталась казаться круче, чем есть. Просто знала себе цену. Это и бесило, и восхищало одновременно.

Я откладываю ложку. В груди что-то щёлкает, тает.

– А меня твоё занудство бесило до зубовного скрежета, – говорю я. – Но я всегда завидовала твоей наглой уверенности. Ты никогда не сомневался в своих словах. Даже когда был не прав.

– Я и сейчас не сомневаюсь, – парирует он, откидываясь на спинку стула, но уже без привычной колкости. – Хотя могу признать, что кто-то бывает прав больше.

Поражаюсь его изяществу обходить прямые углы. Разве можно быть правым больше или меньше? Ты либо прав, либо нет. Есть чему поучиться.

Мы молча смотрим друг на друга. Смех утих, осталось лёгкое, тёплое послевкусие и странное, новое понимание.

Вижу перед собой не того заносчивого мальчишку, а взрослого мужчину, способного посмеяться над собой. Впервые Лев признаёт мои достоинства. Он сидит с пятном вина на брюках и не выглядит несчастным.

Воздух между нами снова меняется – становится гуще, теплее. Наше неловкое молчание уже не враждебное, а … заинтересованное. Я замечаю, что у него есть маленькая родинка над бровью.

Лев без раздражения смотрит, как я тереблю край салфетки.

– Саша… – начинает он тихо, серьёзно.

– Да? – нервно выдыхаю я.

Он сканирует меня глубоким взглядом. Мне кажется, он видит мой страх, мою неуверенность, дурацкое волнение. Нервное напряжение достигает порога. Чувствую, как неприятно сосёт под ложечкой.

– Ничего, – Лев вдруг отводит глаза и делает глоток кофе. – Просто подумал, что с тобой не скучно. Даже когда всё идёт наперекосяк.

– Балуешь ты меня… – Говорю, чувствуя, как краска заливает щёки.—Это лучший комплимент, который я от тебя слышала.

Расслабиться, пропитываясь «атмосферой» не получается. Мы расплачиваемся и выходим на улицу. Ночь тёплая, звёздная. Он не предлагает сразу разъехаться по домам. Мы молча идём по проспекту. Его плечо иногда касается моего, и от каждого прикосновения испытываю покалывание на коже.

– Так что, – говорю наконец, чтобы разрядить обстановку, – наша легенда… полный провал. Что будем делать?

– Импровизировать, – пожимает он плечами. – Как на девичнике. В конце концов, какая всем разница, где мы познакомились? Главное, что теперь мы пара.

Он произносит это обыденно, но слова кажутся наполненными каким-то новым смыслом. Я смотрю на его профиль в свете фонарей, и понимаю, что всё в моей голове перепуталось. Грань между ложью и правдой, между ненавистью и чем-то тёплым, тревожным, стала слишком тонкой.

И самое страшное – меня это устраивает.