В душе приходится проторчать подольше, сгоняя контрастом возбуждение. И когда я выхожу весь такой в штанах, оценить мое волшебное преображение некому. В квартире пахнет жареными яйцами, а Лисицына дрыхнет за столом в обнимку с ополовиненной бутылочкой для бобика. Бобик тоже дрыхнет. И выглядят они приблизительно одинаково.

Я бы сказал, что мило, но не скажу.

Привлеченный запахом, я поднимаю крышку над сковородой в предвкушении человеческой яичницы, но надежды снова, как всегда, когда это связано с Лисицыной, издыхает в корчах. Я с ней ноги протяну.

Что в голове у нее вообще? В холодильнике есть мясо, колбаса там, ветчина.

Ведьма приготовила омлет с зеленым горошком. Тоскливо ковыряю его вилкой.

Почти несоленое.

Ясно все. Отпадают вопросы, почему Тая решила доесть за щенком.

В субботу. В субботу займусь собакеном. А пока надо пристроить гюрзу.

Ясен пень, убираться я в разгромленной комнате не собираюсь. Спасает надувной матрас, который притаскиваю в комнату с аппаратурой. Пара подушек из запаса, простынь, плед. Нормас.

– Лисицына, – шевелю я тело, ловя себя на том, что мне жалко будить Таю, – ты сейчас слюнями зальешь весь стол. Пошли спать.

Осоловелый бестолковый взгляд говорит, что слова в мозг не попадают.

– Пошли, – выковыриваю ее из-за стола. Сомнамбула идет покачиваясь.

Ну вот любо-дорого. Молчит и слушается.

Бля. Рано радуюсь.

– Ты ляжешь отдельно, – выдает Лисицына.

– Да щаз, – пресекаю я странные фантазии.

Правда, еще неизвестно, кому я чего доказываю.

Тая отрубается опять почти сразу, а я, чувствуя упругие ягодицы, греющие мне пах, верчусь полночи. Утром проснувшись в очередной раз, понимаю, что так жить нельзя. Задираю футболку и начинаю подрывную деятельность. Влага проступает мне пальцы раньше, чем Тая просыпается до конца.

– Ты же сказал, что и пальцем не тронешь… – бормочет она между сладкими вздохами, наполняя меня неожиданным новым чувством.

– Я соврал, – я пристраиваюсь у нее между ног. Лисицына сама врушка, с ней по-другому нельзя.