А сейчас… Сейчас надо освежить в памяти правила свидания в СИЗО.

И Ульяна резко села на кровати.

* * *

По Захару совершенно не было заметно, что он находится под стражей. Расслабленная поза, спокойное выражение лица, привычный, чуть ироничный прищур глаз. Только цвет лица бледнее обычного. Это всё в целом должно было обрадовать, но у Ульяны почему-то заныло сердце. Но им нельзя сейчас ныть – ни ей, ни сердцу.

Во время разговора с Захаром мысли о нытье быстро исчезли. Он не понимает. Он не слушается. Он отказывается выполнять то, что она ему говорит. Такое впечатление, что он просто не воспринимает ее всерьез.

– Ты будешь меня слушаться или нет?! – не выдержав, прошипела Уля.

– Я вообще не понимаю, зачем ты во всё это лезешь. Не для тебя это. – Он дернул плечом, словно давая понять, где они сейчас находятся. – Где Сатана?

– В больнице. Так же, как и твоя мама.

С лица Захара спала вся его напускная невозмутимость. Лишенное привычного румянца лицо стало совсем бледным.

Не так Ульяна планировала об этом сказать, не так.

– Что с ними? – Вопрос был быстрый и негромкий.

– Сердце. С обоими всё в порядке. Уже в порядке. Юрия Валентиновича завтра переводят из реанимации. К твоей маме я поеду сегодня, сразу после тебя. Что ей передать?

Захар посмотрел на нее. Долго смотрел. И Ульяна смотрела. Теперь уже не надо думать о том, как ей рассказать о своей подпольной дружбе с Натальей Николаевной. Сейчас это уже не так важно. И, в общем-то, очевидно.

Не молчи. Слышишь, не молчи. У нас время на вес золота!

– Ты знаешь, что ей сказать. – Он легонько коснулся ее пальцев. – Ты знаешь.

– Знаю, – ответила Уля. – А ты теперь знаешь, что должен меня слушаться. Знаешь ведь?

После паузы Захар коротко кивнул.

Женщины комплектации «Липецк» не плачут. Или делают это, когда никого нет рядом. Но другая женщина, комплектации «Север», всегда это поймет.

И найдет слова, чтобы утешить.

Глава двенадцатая

Глава двенадцатая

В ходатайстве об обжаловании меры пресечения отказали. Впрочем, Ульяну это уже не удивило. Она почти каждый день встречалась с Балашовым-старшим и c Ватаевым, просиживая с ними по несколько часов. Так же к ним часто присоединялся Артур Балашов. Картина вырисовывалась всё более ясная.

Антон Борисович Балашов некоторое время назад действительно обратился к компетентным людям по поводу его – уже бывшего – предприятия. Чтобы они помогли ему вернуть бизнес. И было в этом направлении немало сделано. Но потом, усилиями в первую очередь Ватаева, Балашов-старший отказался от этой идеи. А вот люди, с которыми он заключил соглашение, – нет. Они посчитали, что теперь и без Антона Балашова смогут отжать агрохолдинг себе. Либо раздробить и растащить по кусочкам.

С каждой новой встречей Балашов-старший поникал головой все ниже и ниже. Ватаев, который поначалу буквально рычал на него, перестал это делать. А во взгляде Артура Балашова всё чаще и чаще проскальзывало что-то похожее на жалость. Только у Ульяны жалости не было. Потому что Захар по-прежнему оставался в СИЗО. Слишком масштабная была развернута деятельность, пусть уже за спиной у Антона Балашова, чтобы эту машину можно было быстро остановить.

Но они очень старались. У Ульяны не оставалось ни времени, ни сил, чтобы фиксировать, что ее реальность теперь стала совсем другой.

Она ездила в больницу к Юрию Валентиновичу, который был невероятно зол на себя, что сердце подвело его в самый неподходящий момент. Конечно, врачи запретили ему сильные нагрузки и пока не отпускали из больницы, но остановить мыслительную деятельность одного из лучших столичных юристов было невозможно. И Уля не могла не радоваться, что она теперь не одна. Пусть Самсонов в больнице, но его опыт и помощь бесценны.

Она ездила к Наталье Николаевне домой. Маму Захара из больницы выписали через десять дней, но на работу она еще не ходила, была на больничном. Уля приезжала, привозила лекарства, разговаривала с врачом, который навещал больную, убеждала Наталью Николаевну, что всё будет в порядке. Самое поразительное, что эта несгибаемая женщина верила Ульяне безоговорочно. Как ребенок. И от этого в некоторые моменты Уле становилось страшно. Что не оправдает. Что не справится. Но она давила в себе этот страх.

Они медленно – по мнению Ульяны, – очень медленно, но всё же продвигались вперед. Незаметно наступила зима. В этом году – настоящая.

Юрий Валентинович, которого наконец-то выписали из больницы, приходил в офис в теплом кашемировом свитере и шерстяных брюках. Повлиять на Самсонова, чтобы он не приходил на работу, не было никакой возможности. Но Уля заключила союз с супругой Юрия Валентиновича – союз оборонительный и наступательный – и в положенное время, несмотря на ворчание шефа, выдворяла его из его собственного кабинета, который уже отчасти стал и ее. Самсонов то ли в шутку, то ли всерьез ворчал, что она его окончательно подсидела и скоро займет его место.

Уля верила, что это в шутку. Но в каждой шутке, как говорится… Текучка в отделе юридической службы, которая еще в марте ставила Ульяну практически в тупик, теперь делалась, точнее, контролировалась – одним мизинцем левой руки. У Ули были гораздо более важные задачи.

Визиты к Захару в СИЗО тоже стали привычной текучкой. И всё же она категорически запретила всем заинтересованным даже заводить разговор о посещении Захара. Это неправильно – она чувствовала. Да и не реализуемо по большей части. Зато Уля служила почтальоном между матерью и сыном. Она наладила между ними переписку и, передавая конверты, чувствовала даже какое-то нервное волнение. Чтобы как-то подбодрить себя, она решила, что делает всё правильно – беда показала Захару, что все его обиды на мать давно пора оставить в прошлом. И он это понял. И мать он любит.

Настроение у Захара менялось. Он по-прежнему старался держаться независимо, так, будто ничего особенного не происходит. Рассказывал, что много читает и перечитал уже кучу книг. Что приноровился отжиматься от койки. Что тут прямо-таки санаторий – наконец-то выспался и отдохнул. Питание, опять же, по часам и диетическое. И люди интересные, и побеседовать есть с кем.

Кто бы ему поверил! Ульяна смотрела на бледное лицо, с которого исчез привычный румянец, на отросшие волосы, на то, как похудел и осунулся, на тени под глазами и складки у губ и носа – и давала себе слово, что на следующем заседании суда, когда закончится избранная мера пресечения, она загрызет кого-нибудь – если Захара не освободят.

Балашов-старший уже, кажется, нервно вздрагивал, когда видел Улю. Марат стал говорить ей «ты», и именно с ним и с Юрием Валентиновичем она проводила больше всего времени за обсуждением стратегии и тактики. Артур пока держался на расстоянии и, кажется, занимал наблюдательную позицию. А Милана, к некоторому удивлению Ули, пару раз попыталась защитить отца от ее нападок.

Да, Ульяна чувствовала, что стала совсем другой. Более резкой. Более грубой. Могла рявкнуть на Антона Балашова – на самого Антона Балашова! Могла перебить Ватаева, если ей пришла в голову какая-то неожиданная мысль. Ей стало всё равно, что о ней подумают. Ульяне надо было вытащить Захара. И она будет делать всё, что необходимо, не обращая внимания на чьи-то там чувства и на то, кому она при этом наступила на больную мозоль.

Близился день окончания срока меры пресечения в виде заключения под стражу и очередного заседания суда. Чем ближе приближалась эта дата, тем острее Уля чувствовала, что ее личный ресурс очень близок к истощению. Прямо вот по донышку уже черпает. Всё чаще хотелось спать. Или просто лежать и тупо смотреть в потолок. И ни о чем не думать.

В день перед этим событием они собрались в кабинете Артура уже привычным составом: Балашов с детьми, Марат, Ульяна. Юрия Валентиновича Уля безапелляционно отправила домой – всё, что ей было необходимо, она с шефом уже обсудила. Ульяна, если честно, и в этой встрече особого толка не видела. Но всё же почему-то пришла.

– Мы будем завтра держать за вас кулачки, – как-то по-детски сказала Милана.

– Кулачки не помогут. – У Ули уже не осталось сил, чтобы быть милой или хотя бы лояльной. – Всё, что мне надо, это чтобы Антон Борисович завтра сделал то, что он обещал.

– Я же сказал, – буркнул Балашов-старший. – Я же пообещал.

– Не сдержите слово – я не знаю, что я с вами сделаю.

Повисла тишина. Ну, давайте, попробуйте мне возразить. Никто не торопился. Антон Балашов сидел, низко опустив голову и глядя в стол.

– Папа, ты должен понимать, – неожиданно первым раздался голос Миланы. – Мы обязаны вытащить Захара. Он нам как брат.

– Он нам брат, – поправил сестру Артур.

Ульяна поняла, что больше не вынесет всего этого. Это ваши семейные разборки, господа Балашовы! Вы не можете который год между собой нормально договориться и разобраться. А крайним у вас оказался Захар! Брат он вам, видите ли! Хреновые вы брат и сестра!

Уля понимала, что это в ней говорит накопившаяся адская усталость. Что все на самом деле не так. Но видеть их всех она больше не могла.

– Извините. – Ульяна встала. – Мы всё обсудили. Завтра непростой день. С вашего позволения я пойду. Мне надо… выспаться.

Ей еще летели в спину какие-то слова – «до свидания», «удачи», «отдохните, как следует», но она уже выходила из кабинета генерального директора.