— Они, безусловно... — Он сглатывает, подбирая подходящее слово. — … отборные.

— Спасибо, мне они тоже нравятся! — Я улыбаюсь и качаю головой, чтобы колокольчики звенели еще звонче.

Он обходит прилавок, и его куртка словно материализуется в руах.

— Хорошо, пойдем.

Его рука ложится мне на поясницу, и он мягко выводит меня на улицу. По телу пробегает волна мурашек. От нервозности кружится голова, и я прячу расцветающую улыбку за шарфом.

Я все еще не привыкла к этому. Месяцами он был холодным, сварливым владельцем кафе, в которого я была безнадежно влюблена. Иногда в его суровой внешности проскальзывали трещины, обнажая доброго человека под маской спокойного убийцы, но сейчас? Теперь эта сторона его характера проявляется все чаще и чаще.

Сторона, которая заставляет его предлагать мне руку, когда мы выходим на тротуар, чтобы я могла держаться за него, если снова потеряю равновесие. Которая заставляет его идти, закрывая меня от слякоти, когда проезжает машина.

Он делает вид, что смотрит вперед, но я замечаю, как его взгляд украдкой скользит ко мне, когда он думает, что я не вижу. От этого мое сердце замирает в горле.

Я могла бы идти, держась за него, часами. Но разочарование сжимает мою грудь, когда он открывает дверь ветеринарной клиники Генри и предлагает мне войти первой.

— Можешь оставить обувь здесь. Надень тапочки, которые стоят там, — он указывает на мою правую сторону.

— Тебе нужно купить тапочки в виде кроликов, — бормочу я, увидев скучные серые тапочки из войлока. — В них было бы гораздо веселее ходить.

— Я похож на человека, который будет ходить в тапочках в виде кроликов?

Я снимаю обувь и дверь за мной закрывается. Внезапно Калеб оказывается так близко за спиной, что каждое мое движение заставляет меня касаться его.

— Я не сужу о людях по их внешнему виду, — улыбаюсь я ему через плечо, пытаясь скрыть, насколько его внезапная близость меня нервирует. — И ты мог бы купить их как тапочки для гостей.

— У меня не бывает гостей, — замечает он.

Кровь приливает к моим щекам, и я быстро отворачиваюсь от него, чтобы скрыть их.

— Ой. Я чувствую себя особенной.

— Ты и есть особенная. — Его слова заставили мой живот затрепетать, и я, забыв как дышать, медленно повернулась. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела такую глубину, что едва не споткнулась.

Он говорил многое, не произнося ни звука. Я понимала. Слова были излишни. Он считал меня особенной.

Я прикусила губу, наконец вылезла из своих заснеженных сапог и надела его слишком большие тапочки.

— Они мне велики, — замечаю я с улыбкой, отводя взгляд, потому что, если я буду смотреть на него еще, то, наверное, разрыдаюсь.

Все, чего я хотела, — это чтобы кто-то меня заметил, и он заметил. У меня нет ни малейшего сомнения.

— Будь осторожна на лестнице, — говорит он, не замечая моего эмоционального проявления, и жестом приглашает меня идти вперед.

Я медленно поднимаюсь, делая осторожные шаги и пытаясь удержать тапочки на ногах. Лестница крутая и узкая, и я едва могу ее разглядеть в этом тусклом свете. Но он идет прямо за мной. Я чувствую его.

— Я не дам тебе упасть, — тихо заверяет он, когда мои пальцы впиваются в перила.

— Хорошо, — шепчу я и медленно поднимаюсь дальше. Если он так говорит, значит, это правда.

Он не даст мне упасть.

Боже, мы должны были начать печь имбирные пряники для нашего рождественского рынка, но напряжение между нами сегодня такое густое, что его можно резать ножом. Сомневаюсь, что сегодняшний вечер окажется таким продуктивным, как я предполагала.

Когда мы поднимаемся наверх, он проходит мимо меня. Его рука мягко скользит по моему бедру, вызывая волну мурашек по всему телу и заставляя меня затаить дыхание.

— Вот мы и на месте, — бормочет он, открывая дверь и входя первым.

Любопытство зашумело в моем животе, когда я последовала за ним. Внезапное желание увидеть его квартиру нахлынуло на меня, как волна.

По какой-то причине я представляла себе обставленную по минимуму квартиру, с одной кроватью, простой кухней, столом с одним стулом и, возможно, креслом.

Я широко раскрываю глаза, оглядывая открытую планировку квартиры, пытаясь охватить все взглядом. Здесь уютно.

Его мебель может быть простая и изношенная, но в сочетании с мудрыми стенами она создает удивительный уют, наполняя квартиру жизнью. Кофейный столик и пространство вокруг него усыпаны бумагами, а каждая свободная поверхность пестрит книгами самых разных жанров. На диване покоится книга о Второй мировой войне, на кухонном столе — о химии выпечки, а на прикроватной тумбочке я замечаю то, что, как мне кажется, является сборником фантастических рассказов.

Еще одна лежит на диване.

— Послеродовая депрессия? — шепчу я и беру ее в руки. Книга в мягком переплете, с мелкими складками, а некоторые страницы слегка загнуты. Подняв взгляд, я увидела Калеба, стоящего прямо передо мной.

— Я хотел... — Он прочищает горло, не отрывая глаз от книги. — Я просто... хотел узнать больше.

Мое сердце сжимается от боли за него. Я протягиваю руку и успокаивающе сжимаю его ладонь.

— Это помогает?

— Вроде того, — признается он, но не смотрит мне в глаза. — Это не избавляет от боли, но помогает понять.

Он качает головой, берет книгу из моих рук, аккуратно кладет ее на одну из полок и направляется на кухню.

— У тебя милая квартира, — неловко говорю я, медленно следуя за ним, оглядываясь по сторонам и пытаясь уловить каждую деталь. — Мне нравится.

— Она не такая большая, как твой дом, но мне подходит.

Я прищуриваюсь, глядя на него. Он с недоумением хмурит брови.

— Ты не должен сравнивать себя с кем-то другим, — говорю я мягко и подхожу ближе к нему. — Мой комплимент не был обусловлен размерами моего дома. У тебя действительно милая квартира. В ответ ты мог бы просто сказать «спасибо» и, польщенный, предложить мне выпить что-нибудь горячее. — Его взгляд мечется между моими глазами, он прикусывает губу. Опустив ее, глубоко вздыхает, расслабляя плечи.

— Спасибо. Хочешь горячий шоколад?

Он качает головой, но уголки его рта подергиваются.

— О, спасибо, что спросил. Да, пожалуйста. И спасибо.

Я бреду за ним на кухню, отделенную от гостиной кухонным островом высотой до пояса. Квартира полностью открытая. От кухонной стойки я вижу его кровать, прямо напротив гостиной, где располагается бежевый диван и журнальный столик перед телевизором, висящим на стене.

— Ты любишь свои столешницы, да? — смеюсь я, постукивая по деревянной поверхности. Он уже роется в шкафчиках, доставая ингредиенты для выпечки.

И тут мой взгляд падает на огромные формочки для печенья. Я осторожно беру одну, в форме сердца, и верчу ее в руках.

— Калеб? — медленно говорю я. — Что именно мы здесь делаем? Печенье или съедобные вывески?

Он едва поднимает глаза.

— Ты сказала, имбирные пряники в форме сердец и звезд, должны быть достаточно большие, чтобы написать на них «лучший друг».

— Но... — мои глаза расширяются. — Одной из них можно накормить трех взрослых с хорошим аппетитом, — я бросаю на него взгляд. — Мы будем печь до следующего Рождества.

— Эй, ты же искала новое хобби, — дразнит он меня и ставит мешок с мукой прямо передо мной. Мучная пыль поднимается из него, царапая мне горло, когда я случайно вдыхаю ее. — Вот, пожалуйста.

— Выпечка — это не новое хобби, — бормочу я и стряхиваю муку с красной кофты. Затем беру немного муки из мешка и бросаю ее в его сторону.

— Эй! — он смеется, когда пыль оседает на его черной рубашке.

Моя рука снова погружается в мешок, чтобы взять еще муки и бросить ее в него, как снежок. Он молниеносно понимает, что я собираюсь сделать, хватает меня за запястье и пытается вытащить руку из мешка. Это напоминает мне, как я вытаскивала Дженну из пакета с кормом, в который она прыгнула, чтобы съесть все, что сможет.

— Нет, не смей, — говорит он, когда я пытаюсь вырвать руку, а из меня вырывается смешок. Наконец, он обходит кухонный остров, обнимает меня и оттаскивает от муки.

— Это несправедливо, — я надуваю губы, пытаясь вырваться из его объятий. Ну, без особого энтузиазма. Оказывается, мне нравится, когда он обнимает меня.

Мы останавливаемся, тяжело дыша. Его объятия не ослабевают, даже когда я поддаюсь им, расслабляясь в его руках. Его дыхание касается моей макушки, грудь его мерно вздымается и опускается.

Я поворачиваюсь, поднимая на него взгляд. Его глаза ищут мои, затем скользят к моим губам, которые я невольно прикусываю. Щеки заливает жар.

И вдруг зазвонил мой телефон.

Что? Это первый человек, который мне звонит с тех пор, как я переехала сюда, и это должно было случиться именно сейчас? Он отпускает меня, делая шаг назад. Я тут же ощущаю пустоту там, где были его объятия.

— Кто смеет меня беспокоить? — проклинаю я про себя, вытаскивая телефон из кармана.

Все мое тело напрягается, когда я вижу на экране слово «Папа».

Несколько мгновений, тянущихся как вечность, я просто смотрю на экран, не смея пошевелиться.

Если я не отвечу, он позвонит еще минимум четыре раза в течение следующих десяти минут. Если я проигнорирую все, он, вероятно, отправит поисковую группу. Такой уж он. Папа года. Никогда не рядом, когда нужен, но, если ему что-то понадобится — лучше ответить.

Что ему вообще может быть нужно? Я думала, Мэйзи и ее дети заполнили ту пустоту, которую я никогда не оставляла.