Бе.

Я втихаря разглядываю Рэма, его торс без майки, руки, бугрящиеся мышцами. Похоже, ему в отличие от меня не холодно, а я вот кутаюсь в его олимпийку, найденную тут же в шкафу, и натягиваю ее на покрытые мурашками коленки.

Мысли в голове – как мокрая вата.

Тяжелые и какие-то разбухшие.

Разговаривать не хочется, Рэм не настаивает, и я просто прячу нос в вороте, кончиком ощущая холодный металл собачки молнии.

Моя девичья душа мечется. От восторга, что я все-таки услышала заветные слова, до ужасной неловкости.

Например, как сейчас. Рэм наклоняется, и из его заднего кармана выглядывает уголок презика, заставляя меня заливаться краской из-за воспоминания о смущающем моменте, когда он вынимал из меня, и я почувствовала, как резинка вытягивается…

Ужас…

Я когда-нибудь перестану стесняться этой стороны?

У Рэма вон все по-деловому, как будто так и надо.

Он и сейчас невозмутимо размахивает газетой над мангалом, словно не он вытворял час назад всякое неприличное.

В дыму над покрытыми красно-золотыми искорками кружатся непуганые мошки и пепел. От миски с мясом пахнет уксусом и специями, тянется аромат отцветающей сирени, где-то за забором квакают лягушки.

Мирный вечер. Такой, какой часто случался, до того, как все пошло под откос.

И это вызывает у меня странное чувство.

События последних месяцев подергиваются в памяти маслянисто-мутной пеленой. Я все еще помню свою боль, но прямо сейчас мне кажется, что это была моя плата за этот момент.

Да и все вокруг, знакомое много лет, видится немного другим.

Будто и дом, и летняя кухня, и старый мангал – умыты и подсвечены волшебным светом. Страшно спугнуть это ощущение.

Честно говоря, я немного подмерзаю, но ничто не заставит меня покинуть свой наблюдательный пункт за Рэмом. Мне и шашлыка не хочется, я вполне налопалась яичницы, но кому-то ни фига не досталось. Надо проявить терпение.

Закуклившись в кресле, я пытаюсь сохранить в душе и памяти волшебство момента.

И стараюсь особо не шевелиться.