Словно читая мои мысли, Рэм просит:

– Только оденься тепло. По вечерам еще холодно, – тоном старшего брата наставляет он и тут же совсем не по-родственному целует. С сожалением оторвавшись от моих губ, он заглядывает мне в глаза: – Выпендришься, никуда не пойдем, и я займусь тем, что буду тебя греть… как умею.

От его обещания-угрозы, сердце начинает колотиться, лицо горит, а в мыслях возникает крамола – может, спецом надеть что-то короткое?

Я снова киваю и юркаю в подъезд.

Это, что, мы в самом деле, правда-правда, встречаемся?

Я окрыленная взлетаю на свой этаж и беззаботно звеню ключами.

Но на пороге я спотыкаюсь о папины кроссовки.

Родители уже дома? Так рано вернулись? Они же собирались быть в этом парк-отеле почти до вечера, а потом по дороге домой заехать к бабе Кале…

Тишина еще такая настораживающая.

Мама обычно производит много шума и всегда выходит в прихожую, когда слышит, что кто-то пришел.

От неприятного предчувствия в груди холодеет.

Я снимаю туфли и почему-то на цыпочках иду вглубь. Проходя мимо кухни, в дверном проеме я вижу отца, сидящего за столом.

– Пап, привет! А мама где? – растерянно спрашиваю я, не понимая, чем вызвано такое суровое выражение лица.

Взгляд падает на рюмочку перед ним, и я наконец осознаю, что с самого появления в квартире меня нервирует характерный запах капель Зеленина. Наверно, поэтому у меня возникло это нехорошее предчувствие. Этот запах в моей памяти прочно связан с ужасным днем, когда папу увезли в больницу.

– Мама у бабы Кали, а вот ты где была? – вопросом на вопрос отвечает папа. Разворачиваясь ко мне, он морщится.

– Гуляла…

– И с каких это пор мы не ночуем дома? – продолжает свой допрос папа.

А я, взвинченная плохими воспоминаниями и самим фактом этого дознания, начинаю закипать.

– Мы остались на даче у Рэма. В чем проблема? Первый раз, что ли?

– И чем вы там всю ночь занимались? – отец не в духе, но я-то тут причем?