Стоит, затаив дыхание и по-совиному хлопая глазами.

Моргает, отмирает и все-таки бьет меня альбомом:

– Какая же ты сволочь! Ненавижу тебя! Ненавижу! Манипулятор хренов!

Словно плотину прорывает, и меня лавиной затапливает облегчение.

Сдалась. Кричит, ругается. Потому что сдалась.

Жданова моя.

Так всегда было и так навсегда останется. Я же не самоубийца!

Ужом извернусь, но не дам ей уйти.

Легко мне с ней не будет. Она подозрительная, недоверчивая, непрощающая, а я замарался. Но я готов рискнуть.

И от того, что у меня есть возможность бороться, кроет. Набирает обороты в груди гудящий маховик. Я хватаю Соньку за руки, и альбом падает, разлетается вокруг часть листов, но мне плевать.

Жданова осыпает меня ударами костлявых кулачков, а мне хорошо.

Будто вода в болоте, в которое я себя загнал, вдруг становится прозрачной. Ил и тина оседают на дно.

– Сонь, я тебя сейчас поцелую, – предупреждаю я неистовствующую Жданову, фиксируя ее.

И прежде чем она мне снова залимонит, впиваюсь в ее губы.

Сонька по традиции кусается, я бормочу:

– Ты чего делаешь? Соня… Я не железный…

Но она меня не слышит полностью во власти своих эмоций, и у меня сносит крышу.

Подхватив дрыгающееся тело, тащу наверх.

Кровати нет, но матрас уже привезли.

Я целую Жданову, потому что по-другому не могу.