Не на волевых, на каких-то других инстинктах удерживаюсь, чтобы не злить Соньку дырочку, хотя зверюга внутри сиреной воет, что надо! Я всем существом улавливаю, когда Жданова начинает сокращаться вокруг меня, и только потом забрызгиваю ей бедро. Падаю на нее.

Мы мокрые от пота. Одежда мешает. И вообще, есть тема, что не помешало бы постельное белье и прочая атрибутика.

Но я счастлив.

Быть с любимой девушкой – ничто не может это заменить.

Сонька начинает возиться подо мной, и я приподнимаюсь на локте, вглядываюсь в родное лицо.

– Прости, – в моем голосе нет сожаления, только обещание, что в следующий раз будет по-другому.

– Мама меня убьет за платье, – хрипит Жданова.

Фак. Я все еще готов продолжать. Головка, трущаяся о кожу Сони, гиперчувствительна, и я знаю, что с этим делать.

– Соня, – я начинаю стаскивать с нее толстовку, – сейчас мы пойдем в нашу ванную, потом закажем еды… – мятая кофта летит в угол, и скатываю по телу запачканное платье, – а утром заедем в химчистку…

– В нашу ванную? – переспрашивает бестолково Жданова и спохватывается, когда последняя тряпка ее покидает. Оставшиеся трусики не в счет, они умеют потесниться. – Ты что делаешь?

– Нужно скрепить клятву… – бормочу я и решаю, что самое время уделить внимание соскам-провокаторам, торчащим так заманчиво.

– Но мы уже… – вздрагивает Соня, когда мои пальцы возвращаются к заветному местечку между складочек.

– Мы теперь всегда.

Эпилог

Эпилог

Я стою, прижавшись ухом к двери в родительскую спальню.

Особой необходимости в том нет, ибо папа орет так, что, наверное, слышно на лестничной клетке. Мама говорит спокойнее, но, чтобы отец услышал кого-то кроме себя, ей тоже приходится повышать голос.

– Илья, ей скоро двадцать! Возьми себя в руки! – увещевает его она.