У меня должно сжиматься горло. Я должен взволноваться о любом сказанном мной слове. Но внезапно раскрытый секрет — это большое облегчение. Я наконец-то чувствую, что могу быть собой. И невидимая рука, сжимающая мою шею, неожиданно разжимается.

— Что ж, рад, что ты считаешь, что я должен быть тебе бесконечно благодарен, потому что в один прекрасный день ты проснулся и решил не быть козлом.

— Боже, ты такой мудак, — стонет Скут. — Я так устал от твоего гребаного праздника жалости к себе в режиме 24/7. Ты, блядь, невероятен. Ты сейчас должен меня... УМОЛЯТЬ.

— Ты, блядь, даже не представляешь! — ору я. — Не представляешь, каково было мне. Ты был свободным. Папа не будил тебя посреди ночи и не заставлял плавать до полной отключки, потому что ненавидел тебя. Потому что думал, что из-за твоего рождения мама с ее гребаными галлюцинациями тронулась умом. Тебе приходилось видеться с мамой всего несколько часов в неделю, а потом вы оба уезжали, а я оставался здесь! Как долбанный заключенный.

— Меня уже тошнит от этого дерьма, Сэм! — кричит Скут, вскакивая на ноги и тыча пистолетом в воздух. — Все дело в том, что ни у кого не хватило духу тебе об этом сказать. Кроме папы, и именно поэтому ты его так сильно ненавидел. Ты был чертовски странным ребенком. Всегда. Мы все видели твою странность. С тобой было что-то не то. Всегда было что-то не то. И ты не первый, отличающийся от остальных, знаешь ли. Можешь винить маму с папой или меня... но так было всегда. Мама, черт возьми, это знала. Может, она не могла заставить себя взглянуть на это с такой точки зрения. Но именно поэтому увезла тебя сюда, и именно поэтому папа не воспротивился!

— Вот оно что, — усмехаюсь я. — Подо всей этой заботой и бдительным присмотром вот, что ты, оказывается, чувствуешь на самом деле. Мне это нравится! Без дураков. Это реинкарнация папы.

Скутер делает шаг в мою сторону, держа меня под прицелом, чтобы я не двигался.

— Ты больной ублюдок. Мне следовало бы пристрелить тебя прямо здесь. Я приехал, чтобы узнать, о чем, черт возьми, говорила Милли. Я был чертовски уверен, что если позвоню, ты не ответишь. И вот тебя здесь нет, все фотографии исчезли. Я решил, что ты, наконец, окончательно тронулся умом, как мама. Что-то было не так. Я иду в сарай и вижу лужу крови, множество кровавых следов, ведущих наружу. Я говорю себе, может, он мертв, может, кто-то пробрался сюда и убил его. Потому что он пиздец странный, но не психопат. Интуиция подсказывает мне идти по тропинке в лес. Она хорошо протоптана. Видно, что в последнее время по ней часто ходят. По пути сломаны ветки, как будто кто-то бежал. Я подумал, что найду там тебя. И тут вижу ее. Девчонку, о которой говорили во всех, сука, новостях, чья гребаная фотография висит на стене моего кабинета, из-за которой я столько ночей не спал, потому что нам не за что было зацепиться, которую похитил серийный грабитель и насильник, и у меня, блядь, просто взрывается мозг, потому что внезапно все становится ясно... — вопит Скут, его боль настолько сильна, что ощущается физически. — Это ты. Ты подходишь по всем пунктам. Благодаря папе и мне ты знал, как работает полиция. Из-за своей работы постоянно меняешь локацию. Ты сильный и спортивный. Живешь в полной изоляции, поэтому никто не замечает твоих ночных вылазок. Но кое-что все же не сходилось…никто никогда не упоминал о твоем заикании. Очевидно, это было бы первое, что бросилось бы в глаза. В тебе вообще есть хоть что-то настоящее?