Он может убеждать себя, что я всегда был ненормальным, и что я ему никогда не нравился, потому что в глубине души был таким. Я всегда был психопатом. Это было предопределено.

— Хорошо, — сквозь стиснутые зубы шепчу я.

— Тебе необходимо уехать в течение трех дней. Можешь продать загородный дом. Найми агента. Но ноги твоей больше не будет в этой части Калифорнии.

Скут направляется к двери. Я не могу отпустить его просто так. Я понимаю, что теперь никакие мои слова не заставят его передумать. Он загнан в угол. И не хочет меня выдавать.

— Просто помни, Скут. Ты, блядь, не герой. Ты делаешь это не ради нее или меня, и даже не ради Кэти и детей. У отца был комплекс героя, но, по крайней мере, он верил в свою чушь. Ты делаешь это, чтобы жить той счастливой жизнью, которая у тебя всегда была. Ты играешь в полицейского, чтобы притворяться человеком из народа. Но когда наступает настоящее испытание, когда ты должен по-настоящему стать одним из них и отбросить все то, что делает тебя таким чертовски привилегированным, ты доказываешь, что все это притворство. Просто помни, на твоих руках будет кровь. Я никогда никого не убивал, и в первый раз убью человека только потому, что этого захотел ты.

Скут останавливается, распахивает сетчатую дверь и, поколебавшись, снова поворачивается ко мне.

— Послушай себя, — усмехается он. — Речь у тебя четкая, как свист. Тебе было так трудно говорить потому, что ты все это скрывал, да? Наверное, очень тяжко было так долго хранить это в тайне. Тобой занимается оперативная группа. Мы знаем, как давно ты вламываешься в дома и шпионишь за людьми. Прошло много времени.

Скут прищуривается, и на его лице появляется озорная ухмылка.

— Но когда ты был собой…

— Может быть.

От моего краткого ответа он краснеет, улыбка превращается в оскал.

— Лучше бы ты никогда не рождался. Ты был гребаной ошибкой, — кипит он.

— Знаю.

И вот я один и наконец-то свободен. По-настоящему свободен. И через несколько дней я стану человеком, которому ничто не сможет помешать. Не только ночью.

Никто, кроме меня, моего брата, его жены и детей не навещал мою мать в больнице, когда она лежала при смерти. Ее родители давно умерли, брат приезжал один раз, но был занят работой в Сенате. Двоюродные братья присылали цветы и открытки. Младшие члены семьи даже не были с ней знакомы. Она была отдаленным образом, тетей, о которой они, вероятно, слышали, но никогда с ней не встречались. Так было всегда. У нее было имя, и Хантеры всегда заботились о своих, но с этим позором связываться не хотели. Мама напоминала им, что, несмотря на богатство, накопленное во времена Золотой лихорадки, влиятельные посты в местных и национальных органах власти, дома, яхты и ученые степени в Стэнфорде, от всего они все же не застрахованы.