— Сколько жизней ты разрушил. А как же наша семья? Как же дядя Томми?

Наш дядя, сенатор.

— О, ты имеешь в виду ту семью, которая следила за тем, чтобы у нас здесь все было тихо и спокойно? Знаешь, никто из них так и не удосужился нас навестить. Даже когда мама умерла, в больнице почти никто не появился. Они просто следили за тем, чтобы мама не привлекала внимания. За тем, чтобы деньги текли рекой. Чтобы мы не позорили нашу семью. Да, Хантеры и Риджфилды — великие американские семьи! Их нельзя пятнать впавшей в паранойю женщине и ее слабоумному сыну! Мне похуй, что с ними будет! — с дикими глазами кричу я.

Скут некоторое время пристально смотрит на меня, словно наконец-то увидел во мне зверя. Того, кого я скрывал за хроническими недооценками и манипуляциями.

— Знаешь, эта девушка не просила о помощи. Думаю, она приняла меня за тебя и бросила фразу кокетливым тоном. Я нашел ее в том маленьком домике. Он выглядел так, будто по нему проехал поезд. Что, черт возьми, ты с ней сделал?

Я не собираюсь ничего говорить, но Скут все равно меня останавливает.

— Знаешь что? Я не хочу знать. Не хочу слышать об этом ни слова. Мне достаточно известно. Известно, что ты уже сделал, больной ублюдок.

Я злобно смотрю на него. Эти слова ничего не значат. Мне хочется узнать, что он собирается с этим делать. Это конец? Мне нужно это услышать.

— И что теперь? — спрашиваю я.

Скут ходит кругами, потирая виски ладонями и не выпуская из рук пистолет. У него болезненный бледно-зеленый цвет лица, и, похоже, он в любой момент может потерять сознание.

Мой брат усмехается.

— Ты разрушил мою жизнь. Тебе это известно? — спрашивает он. — Что бы я ни сделал, ты, сука, разрушил мою жизнь. Каждый раз, когда я смотрю на своего сына…

Тут его голос слабеет.

— На его глаза, улыбку, на то, как он смеется, я всегда буду видеть тебя. Задаваться вопросом, не похож ли он на тебя настолько, что станет таким же, как ты. Что у него твоя гребаная болезнь. Но, в отличие от тебя, я люблю свою семью и не собираюсь заставлять их проходить через это…Я сделаю для них все.

Скут садится и обхватывает голову руками, как будто, говоря это, не может на меня смотреть. Как будто он, вероятно, никогда больше не сможет взглянуть на самого себя.

— Я хочу, чтобы ты убрался из города. Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты умер для меня и для всех членов семьи. У тебя есть бессрочный кредит, акции, недвижимость — ты можешь работать где угодно, можешь продать всю эту гребаную ферму за большие деньги. Мне она не нужна, не после всей той мерзости, что здесь творилась. На этом всё. Я твой должник. Возможно, ты стал таким по моей вине. Врачи сказали, что из-за удара головой ты мог двинуться. Но никто никогда не говорил тебе об этом напрямую. Мы думали, что сможем не обращать на это внимания, и все будет в порядке. Ты все равно был странным. Но ладно. После комы ты стал другим. Хорошо. Признаю, что, возможно, я в какой-то мере приложил к этому руку. Но теперь мы квиты. И ты для меня никто.