Умерла мать, как рассказывали знакомые, в расцвете молодости и здоровья, от послеродовой горячки после рождения Евы. Когда Ева подросла и стала во многом разбираться, фотография матери всегда пробуждала в ней чувство какой-то вины, бросала печальную тень на все ее детство и юность.

Что же касается отца, то… Всегда веселый, краснощекий, толстый поп отец Кирилл из Покровского прихода в насмешку называл отца «непротивленцем». Что это такое, Ева тогда еще не понимала. Однако догадывалась, что это слово должно означать смирение, покорность. Догадывалась потому, что и «жены-мироносицы» порой говорили: «Батюшка наш отец Александр покорный и уступчивый, из него, как из воска, что хочешь, то и вылепишь. Особенно если с лаской».

Характер у отца в самом деле был тихий, уступчивый во всем, что не касалось веры. В вере он был тверд, последователен и неуступчив. Не спорил, не возражал, а молча делал свое. Службу отправлял старательно, не пропуская ни единого слова, сурово придерживался всех постов, всего ритуала, церковных правил и конечно же заповедей. Покорность и терпимость были в его глазах главнейшими качествами человеческого характера. Он жил, как учила Библия: если тебя ударят в левую, подставь и правую щеку. Лишь изредка приговаривал: «Бог все видит. Бог терпел и нам велел».

Ева не знала, всегда ли он был таким или же его потрясла смерть матери, но, как она помнит, отец считал: смысл жизни в том, чтобы постоянно готовить себя к потусторонней жизни. Он был совсем еще не стар, но казался стариком, возраст его трудно было определить. Всей своей внешностью и поведением он напоминал серую ночную птицу, которая, словно тень, появляется после заката солнца: сухонький, с изнуренным, костлявым лицом, угасшими зеленоватыми глазами, бесцветным голосом и бесшумными движениями. И одежда на нем всегда была одна: старенький серый подрясник, стоптанные, всегда запыленные сапоги. Реденькие, с пролысинами, будто присыпанные пеплом, зачесанные назад волосы. В жизни он был абсолютно беспомощным. Если бы не эти «бабки-мироносицы», которые не столько уважали, сколько жалели «нашего несчастного батюшку», всячески поддерживая «святого вдовца с сиротками», да еще не очень щедрые праздничные «требы», то и вовсе им пришлось бы туго. Потому что ни какая-то чудная — белая, в желтых разводах — плохонькая лошаденка, ни две десятины земли, нарезанные батюшке в порядке передела, хозяйства в обычном его понимании не составляли и пользы от них почти не было. С людьми отец Александр держался несмело и мягко — и с посторонними, и со своими детьми. Спиртного в рот не брал, ел, по словам старушек, «как воробышек». Детей любил тихой, без внешних проявлений, но глубокой любовью. Вообще слова из него не вытянешь. Лишь однажды, видимо растрогавшись, он неожиданно для детей сказал: «Ради вас ведь только и живу. Видит бог». Дети его уважали и любили. Он никогда не повышал голоса, разговаривая с ними, они слушали и понимали его с полуслова. Обращались к нему по сельскому обычаю на «вы». «Папа сказали» было для них законом, само собою разумеющимся. И все же… жили они в доме отца, вначале не сознавая, а потом чувствуя это все глубже, в каком-то постоянном сером полумраке. Как-то не так, как все люди, будто и без особых огорчений, но безрадостно. Жили вначале под присмотром бабушки Веклы, а когда ее дочь Зинка вышла замуж за вдовца и забрала в Терногородку мать, одни. Аренду за хату бабушки Веклы выплачивала старушке церковная община через своего старосту. Дети жили в ее хате как в монастыре — ни смеха у них, ни шутки, ни громкого слова. Всегда тут тишина, шепот «жен-мироносиц», изредка негромкое слово. Не знали привычных детских шалостей. Старательно готовили уроки, тихонько (чтобы не слышали посторонние), но настойчиво учили молитвы и закон божий. Сначала не задумывались над этим, будто так и нужно было, а потом стали стыдиться людей, школьных ровесников, скрывая знание молитв. Жили словно бы в какой-то призрачной полупустыне. Тусклый блеск свечей, запах ладана, мигание лампадки, желтоватые отсветы на потемневших ликах святых — богоматери, Николая-угодника, распятого Христа… Эта раз и навсегда устоявшаяся и непроветриваемая атмосфера была такой гнетущей, что дети, возвращаясь домой из школы или избы-читальни, невольно начинали говорить шепотом, хотя никто их к этому не принуждал. Просто потому, что, войдя в хату, они будто попадали в какой-то иной мир.