* * *

Ужин в обеденном зале, где были такие громадные окна и такой высоченный потолок, что в нем никак не могло быть тепло. Они сидели за столиком, на котором стояла одна гвоздика в окружении листьев папоротника, и ели консервированный томатный суп, холодную ветчину с картошкой и маринованной свеклой, на десерт предстояло выбирать между яблочным пирогом и сливовым пудингом. Майкл утверждал, что на завтрак в этой гостинице кормят лучше всего. Зал был наполовину заполнен флотскими и другими, кто, по словам Майкла, ожидает полночного парома. После ужина они прошли и сели в другом громадном зале, где (после длительных периодов ожидания, пока подадут) можно было выпить кофе, чаю или джин с тоником. Они взяли кофе, и Майкл рассказывал про свой новый корабль, а она думала о том, как Хьюго звонит на Гамильтон-террас и выясняет, что ее там нет. Ей удалось оставить записку для Полли с Клэри, в которой она написала, что Майкл неожиданно настоял на ее отъезде вместе с ним в воскресенье, что Хьюго тоже пришлось уйти, но он будет звонить, и, пожалуйста, кто бы из них ни снял трубку, пусть объяснит ему, куда она подевалась, хорошо? Все же лучше, чем ничего: она знала, что Хьюго поймет, что она не хотела уезжать, а если он будет знать, где она, возможно, он напишет ей хотя бы одно письмо, пусть она и не сможет на него ответить.

Она кое-как скоротала вечер, делая вид, будто исполняет роль в довольно утомительной пьесе, и заметила с чем-то вроде подлинного интереса, что Майкл воспринимает ее игру, словно бы это и не игра вовсе. Он считал, что ей так же интересно все, что имело отношение к его кораблю, как и ему самому, а потому, подумала она, был бы весьма удивлен, если бы это нагоняло на нее скуку. К тому времени, когда надо было ложиться спать, он стал куда меньше похож замашками на школьного учителя, в целом стал радушнее и откровеннее. Было исполнено обычное представление в постели, однако вместо изначального отвращения она решила и дальше играть, выяснив при этом, что в таком случае ей вовсе ничего не надо чувствовать. Зато потом, когда она могла позволить себе ощутить одиночество, поскольку он спал, вал тоски по дому, страстной тоски по Хьюго накрыл ее с головой. В ушах у нее звучал его голос, тот, что услышала она в первый день: «Послушайте, а вы и в самом деле душераздирающе прекрасны…», «Чего бы мне сейчас и впрямь хотелось, так это лобстера». Она вспоминала тот день, когда он принес стол и они целый день потратили на то, чтобы вместе отполировать его настоящим пчелиным воском, и тот день, когда он отыскал стеклянный купол с цветами: «Свадебный букет мисс Хэвишем[58], – вскричал он, – мы просто должны это взять!» Его добрую заботу о ней, когда сунула помазок для смазывания горла слишком глубоко, ее затошнило и было до того мучительно… Никто в жизни не был к ней так добр: мама всегда следила, чтобы за нею был должный уход, однако обычно, когда болезнь проходила, наставляла, что, если бы Луиза была менее беззаботна, она бы, возможно, и не подцепила никакой гадости, отец всегда навещал ее, когда болезнь укладывала ее в постель, – и, насколько она помнит, такое внимание никогда не вызвало в ней признательности, ей даже как-то неловко делалось… Зато Хьюго сидел рядом, когда она проснулась ночью, после того как часами читал ей – ту совершенно замечательную книгу о том, как простой человек стал римским папой, очень интересное изложение личной фантазии писателя, как сказал тогда Хьюго, рассказывая ей о странном авторе, назвавшемся Бароном Корво[59]. Он отыскал «Адриана Седьмого» на каком-то книжном развале, он всегда находил книги (среди них никогда не попадались те, о каких она хоть что-нибудь слышала), приносил их домой и читал ей отрывки из них. Потом зазвучало его признание в любви к ней: «Вы существо, которое я люблю больше всех, кого я только встречал», – он произнес это дважды, второй раз в их последние секунды вместе. А потом – «Какая-то дьявольская неразбериха, правда?». До того он никогда не влюблялся, он признался ей в том однажды, когда помогал ей мыть голову. «Мне нравились девушки, и порой я даже думал, что они куда как не просты, но чувства мои к ним были весьма мелкими».