Так и повелось в ту ночь: она прислушивалась к бою часов внизу – два часа, три, четыре. Раз она встала, чтобы убедиться, что Мафаня все еще спит, но она несла его на руках с собой, а в другой раз она вскипятила еще чайник, сменила в грелке воду и подогрела его бутылочку. Еще два раза он снизошел и выпил еще по несколько капель (просыпаясь, он все время смотрел на нее), но больше всего он спал.

Чем дольше длилась ночь, тем труднее и труднее было не уснуть, но она набралась решимости, а помогло и осознание того, как быстро он стал холодным, так что в любом случае она не осмеливалась ложиться, хотя спина ее болела от сидения в одном положении. Но главным было ее растущее убеждение, что жизнь маленького болезненно хрупка, что ему необходимо не только одно тепло ее тела и уход, но и ее неизбывная решимость, что он должен жить: к тому времени она любила его.

Вскоре после семи часов она услышала, как Мафаня встала, пошла в ванную, а потом встала в дверном проеме, спрашивая о ребенке. «О, он прекрасно выглядит! – воскликнула она. – Я так выспалась благодаря вам. Смертельно хочу чашку чая. Я спущусь вниз и приготовлю».

– Вы отправляйтесь обратно в постель и примите лекарство. Потом я принесу вам малыша и сама приготовлю чай.

– Слушаюсь.

Он спал, когда она укутывала его в шаль: ей хотелось, чтобы он проснулся и они могли опять смотреть друг на друга, но он не проснулся. Она отнесла его и устроила у матери. «Она его мать», – сказала она себе, спускаясь вниз приготовить чай. Было по-прежнему темно, и ей было слышно, как дождь хлестал по маленьким островерхим готическим окнам.

В восемь часов прикатила на велосипеде местная медсестра. Луиза спустилась вниз на стук в дверь и застала ее за тем, как она высвобождалась из дождевика-накидки и капюшона.

– Льет как из ведра, погодка, – сказала медсестра. Говорила она так, будто английский не был ее родным языком. – Доктор Джоунз просил меня приехать как можно раньше. Послеродовая горячка, сказал он, вот что это. Наверх, она там? Не беспокойтесь, я найду дорогу.

Вот и все, вообще-то. Она приняла благодарности и предложенный велосипед, чтобы вернуться. Когда же наклонилась к малышу поцеловать его, сестра попросила не будить его, потому она целовать и не стала. «Я так вам признательна», – сказала Мафаня, но и она стала стеснительной в присутствии медсестры.

«Пустяки», – уверила ее Луиза.

Однако, продираясь сквозь дождь на велосипеде домой, укутав голову шарфом, который быстро промок насквозь, она, даром что голова шла кругом от изнеможения, в то же время ощущала и какой-то душевный подъем. В памяти запечатлелся взгляд малыша, в котором проглядывали доверие и достоинство, и образ этот не отпускал ее все пять изнуряющих миль. «Я еще увижу его, – подумалось. – Все равно же придется отвозить велосипед обратно». Потом ей пришло в голову, что никогда она не чувствовала ничего подобного к Себастиану, однако мысль была болезненной, а она слишком усталой, чтобы разбираться с ней.