– Комната Оуэна рядом с ванной, – сказала Мафаня. – Все его вещи там, мы с моей мамой всю одежду ему приготовили, там же чайник есть, если захотите приготовить себе чаю. Но вы же не будете спать, правда? Вы посмотрите за ним?

– Да, конечно же. Я буду бодрствовать, если вы обещаете уснуть.

Когда на лице Мафани мелькнула тень улыбки, Луиза увидела, что она красива.

– Я оставлю воду у постели на тот случай, если у вас жажда появится, – сказал она. Но, когда она зашла в комнату с водой, Мафаня уже спала.

Началась ночь наедине с малышом. Она вскипятила чайник и налила воды в бутылочку с чайной ложкой глюкозы. Потом вылила оставшуюся воду в эмалированную миску и опустила туда бутылочку, накрыв ее салфеткой, чтобы сохранить тепло. Комната Оуэна была крохотной, в ней стояли раскладушка, корзина малыша и столик для пеленания с приготовленными тальком и булавками. Она пощупала, не промок ли малыш, – промок, она уложила его на раскладушку и встала на колени, чтобы перепеленать его. Малыш был до того жалостливо мал, что она боялась причинить ему боль, и он заплакал своим изнуренным плачем, пока она возилась с пеленками. Луиза закрыла дверь и молилась, чтобы Мафаня не услышала его. Она собиралась положить его в корзину, но личико у малыша был таким бледным, а ручки и ножки такими холодными, что она передумала. Сняла свитер и легла на раскладушку, подложив под себя подушку и пальто. Потом раскутала его из шали и взяла его на руки так, чтобы тела их соприкасались. Однако в комнатке было до того холодно, что она почувствовала, что так ребенка не согреет, а значит – с раскладушки вон и обратно в ванную, где, помнится, на глаза попалась грелка. Когда она наполнила ее, завернула в малышовую шаль, а потом еще, боясь обжечь его, в свой свитер. На раскладушке уложила его так, что он оказался между нею и грелкой. Стоило ей угомониться, как настала тишина, каждую четверть часа нарушавшаяся лишь отдаленным боем дедушкиных часов внизу. Она оставила свет, а потому могла следить за малышом: в комнате было очень холодно, и ей был виден пар собственного дыхания. Тогда она села, пристально всматриваясь в крохотное морщинистое личико, стараясь влить в него жизнь, желая ему выжить, и через некоторое время, когда он согрелся и кожу его покрыл слабый румянец, малыш открыл глаза. Мгновение-другое они отстраненно блуждали, но потом успокоились – и вот уже Луиза с ним смотрели друг на друга. Тогда она заговорила с ним: похвалы, ободрение, восхищение его стойкостью, – а он следил за ней с каким-то нешуточным вниманием. Она чувствовала, как двигалось это тельце, как неуверенно упиралась ей в грудную клетку его ножка, как пальчики на его свободной руке расправились и вновь сжались в тугой бутон. Когда он пустился пробовать свой ротик, причмокивая и перебирая губами, она попробовала дать ему подслащенной воды. Сосать он не сосал, даже соску в рот не взял, зато, когда она выдавливала воду ему в ротик, он ловил капельки, хотя вкус их вызывал шквал недовольства: малыш вопил, личико его сморщивалось в сердитые рожицы. Попил он очень мало: даже унции не выпил, – но и это было уже кое-что. После этого, когда он снова разжимал кулачок, она давала ему свой палец и была вознаграждена его мгновенной хваткой, ослабевавшей только тогда, когда малыш засыпал.