Документ, который ему было так нелегко выкрасть, все еще лежит в сумке с племенной конференции по безопасности. Как раз перед тем, как впасть в порожденную сытной едой сонливость, Ромео вспоминает о нем. Он подтягивает сумку к матрасу, включает лампу, достает из файлика листы бумаги и просматривает отчет коронера о несчастном случае, произошедшем около трех лет назад на территории резервации, всего в нескольких десятках ярдов от ее границы. Его глаза слипаются. Он едва различает буквы. Ромео и так имеет представление, о чем говорится в отчете, зная это из разговоров, записи о которых он разместил на стене. При желании он даже способен мысленно увидеть, что именно произошло. Но ему этого не хочется. Зачем? Он отталкивает от себя документ, черную сумку, ответственность, которую взял на себя. Он отталкивает от себя тот факт, что его страна, похоже, стоит на пороге войны. Потом, когда он уже находится на полпути ко сну, его вдруг осеняет догадка.

Они просто не обо всем осмеливаются сказать. Речь скорее идет о сонной, а не о бедренной артерии, о чем-то большем, чем эти пробирки и пироги. Кондолиза[220], ее глаза блестят, когда она выговаривает слово «заигрывает», как, например, во фразе «заигрывать с террористами». Образ Саддама, играющего в песочнице на фоне рушащихся Священных Башен. Они знают что-то, чего не говорят общественности. Не хотят паники. Маккейн знает, в чем дело. Маккейн, должно быть, уверен, что башни — только начало. За всеми этими жалкими попытками утаить настоящее положение вещей должна скрываться реальная правда, такая страшная, что, если она откроется, может начаться крах фондового рынка. Но что, если эта правда — дутая? Что, если за ней нет ничего, кроме гордыни, денег или тому подобной ерунды?

Ромео знает, какие игры начинаются, когда срок годности товаров истекает и их надо использовать поскорее. В кафе, например, начинается странное увлечение сельдереем или в ход в невиданных количествах идет тапиока[221]. В больнице тоже имеются лекарства, полезные лишь до определенного месяца. Что, если…

Что, если у кучи военного барахла тоже истекает срок годности?

Бреши

Лежа на односпальной кровати, положив под голову жесткую синтетическую подушку, отец Трэвис пытается уснуть. Натянув повыше шерстяной пендлтон, ярко-бирюзовое одеяло «Вождь Джозеф»[222], подаренное ему Айронами, когда он благословлял брак Ландро и Эммалайн, священник наконец сдается. Он открывает глаза и всматривается в мягкий сумрак, царящий в комнате, который, как ему кажется, то поднимается, то опадает.