Меня сейчас очень огорчает моя какая-то коренная неспособность к канцелярскому труду. Все дается с таким трудом, и дается ли? Надо к этим своим недостаткам относиться спокойнее, а я вот не могу и мучусь от неудач. Ну, до завтра. Уже поздно.

6 апреля 1939 г. Ст. Уссури

6го

Как бы, Сонюшка я хотел этот вечер опять провести с тобою. Мне как-то грустно. В конторе я один. Шумит времянка. От нее тепло. Холода вернулись, и тянешься к теплу. В бараке холодно. Дневального у нас нет. Дневальный нашей конторы, чапаевец, работает над своим чемоданом. Он милый человек, с юмором. В лице остатки былой удали. Он мне не мешает. Мешает забота о сводке — цифры, цифры, цифры. А так хочется побыть с собой, а следовательно, и с тобой.

Сонюшка, Сонюшка, увижу ли я тебя когда-нибудь. Пройдемся ли мы вместе по тихим улицам между Арбатом и Пречистенкой, как, помнишь, 5 лет тому назад.

Я тебе обещал написать о своем реализме. Да, я больше узнал толщу людскую, сильнее понял, насколько был тонок тот слой людей, в котором я жил. Он далеко ушел от этой массы с их пониманием жизни, с их интересами, вкусами. Я имею в виду не только колхозников, но и служащих, так называемую интеллигенцию. Это все другое. И это было, конечно, очень дурно, что я ближе не знал их. Хорошо, конечно, то, что, несмотря на свое незнание, я в быту сумел подойти к ним и заслужить их уважение. Я чувствую себя коренным демократом. С детства не любил аристократов, и меня всегда тянуло к народу. Ты помнишь мои занятия с деревенскими детьми в течение ряда лет — в ранней юности. И этот врожденный демократизм мне очень помог теперь жить с ними, если не одной жизнью, то одним бытом. Еще раз прошу тебя — грусти о разрушенной нашей жизни, о моих погибших трудах (я имею в виду преимущественно мертворожденные книги последних лет), о моих человеческих утратах. Но не мучь себя думами о моей теперешней жизни. Этого не нужно. Пойми же меня до конца. Не в ней моя боль. Я ее выношу не хуже других. Говорят, опять выгляжу хорошо. Вот видишь. А как бы мне хотелось, чтобы ты прожила в Затишье до 10^го–12/IV, до начала весны. Целую, люблю и все еще жду свидания.

Твой Коля.

Пришли мне мочалку. Моя уже совсем пришла в негодность.

9 апреля 1939 г. Ст. Уссури

Дорогая моя, любимая моя Сонюшка,

Вчера мне было так одиноко. Уже ночью, после работ, сидя в нашей конторе, слушал рассказы нашего конторского сторожа-чапаевца. Не хотелось идти в барак. Хотелось «домой». А потом вспоминал, вспоминал. Сегодня думал, неужели весь день пройдет без радости, но вот письмо от тебя — первое по возвращении в Москву.