Иногда Эдуар любовался напечатанной им страницей текста, держа ее на вытянутой руке и гогоча от удовольствия. Этот наплыв корреспонденции, занимавшей почти все его время, предвещал, как он считал, успех операции. Письма продолжали поступать, почтовый ящик никогда не пустовал.

Что касается Альбера, то он пытался сопротивляться.

— А ты не перестарался? — спрашивал он Эдуара.

Альбер без труда представлял, насколько эти полные сострадания письма отяготят обвинения, которые им предъявят в случае ареста.

Эдуар же королевским жестом показывал свое великодушие.

— Давай проявим сочувствие, мой дорогой! — выводил он каракулями. — Нам это ничего не стоит, а эти несчастные нуждаются в поддержке. Они участвуют в замечательном деле. И правда, они ведь герои, не так ли?

Альбер был несколько шокирован: в насмешку называть героями людей, которые собирали средства на памятник…

Тогда Эдуар внезапно сдергивал свою маску, обнажая лицо — жуткую зияющую рану, — единственным живым пятном на котором оставался напряженный взгляд. Последнее время Альбер нечасто видел тот кошмар, в который превратилось лицо Эдуара, потому что тот постоянно менял маски. Случалось даже, что он засыпал в образе индейского воина, мифологической птицы или хищного зверя. Альбер, просыпавшийся каждый час, подходил к другу и с заботливостью молодого отца снимал с него маску. В полумраке комнаты он смотрел на спящего товарища, пораженный тем, насколько месиво плоти напоминает каких-то головоногих моллюсков (с поправкой на общий красноватый оттенок).

Тем временем, несмотря на энергию, с которой Эдуар отвечал на многочисленные вопросы, конкретных заказов не поступало.

— Почему? — беззвучно вопрошал Альбер. — Что происходит? Можно подумать, твои ответы кажутся им неубедительными…

Мимикой Эдуар изображал нечто вроде танца скальпа, Луиза прыскала со смеху. Альбер, которого начинало тошнить, вновь принимался за счета, перепроверял.

Он уже не помнил своего тогдашнего состояния духа, так как накатившая тревога затмевала все, но первые платежи, поступившие в конце мая, вызвали определенную эйфорию. Альбер потребовал направить эти средства в первую очередь на возмещение ущерба банку. Эдуар, разумеется, был против.

— Какой смысл возвращать деньги банку? — написал он в большой тетради. — Мы все равно собираемся скрыться с украденным капиталом! Украсть его в банке — это все-таки наименее аморально!

Альбер не отступался. Однажды он проговорился, когда речь зашла о банке «Промышленный кредит», но Эдуар, видимо, ничего не знал о делах своего отца, название было ему незнакомо. Альбер, не желавший скомпрометировать себя в глазах товарища, конечно, не мог признаться, что г-н Перикур был настолько добр, что предложил ему эту работу. Альберу противно усугублять свое жульничество. С точки зрения морали это была, разумеется, та еще позиция, поскольку, хотя он пытался обокрасть незнакомых людей, многие из которых вели весьма скромное существование, но в складчину хотели поставить памятник погибшим на войне родственникам, г-на Перикура он знал лично, это совсем другое дело, и к тому же с тех пор, как Полина… Короче говоря, он ничего не мог с собой поделать и считал отца Эдуара практически своим благодетелем.