– Нет. Юрист Эдварда написал мне однажды по поводу денег, но и только. А что?

– Как правило, где развод, там и адвокаты. Я думала, вы с ним разводитесь.

– Я еще не знаю. Но он хочет.

– Это еще не повод. Я считаю, что развод должен быть выгоден исключительно вам.

– Почему?

– Дорогая, он повел себя гнусно. Но если он раскаялся, признал вину и готов передумать…

– О нет. Он уже устроился у нее. У них целый дом. – Она уловила горечь в собственном голосе и осталась недовольна этим. – Ох, Гермиона, как все это мерзко! Не могу об этом не думать. Знать, что он в Лондоне, на расстоянии нескольких миль, встает и строит планы на завтрак с ней… что ему приходится доехать почти до меня, возвращаясь к ней вечерами, что он выводит ее в люди, ходит с ней в свой клуб, и все его члены видят ее… они даже ужинали с людьми, которые раньше были нашими друзьями… а потом они возвращаются в свой дом, в свою спальню… – продолжать она не смогла: ее воображение этим ни в коей мере не ограничивалось, но она стыдилась того, как легко ночь за ночью овладевают ею отвратительные мысли и как часто она ворочается без сна, пока они идут своим тошнотворным чередом. Не здесь! Не в этом ресторане среди бела дня, с сидящей напротив Гермионой. Она схватила свой бокал с водой и отпила, пытаясь придумать какие-нибудь милые и безобидные слова. – Все это стало таким потрясением, – закончила она смущенно, потому что уже много раз говорила то же самое. «Нарциссы», вспомнила она, эти заезженные стихи Вордсворта, которые так любил папа. Но было уже слишком поздно. Лицо Гермионы сделалось таким внимательным, старательно-безучастным, что Вилли показалось, будто ее видят насквозь.

– Как это тягостно для вас… Невольно думается, что вам надо отделаться от него раз и навсегда, чтобы начать совершенно новую жизнь.

– Но как? Я уже давным-давно не танцевала, хоть раньше и жила только балетом. Но я отказалась от него ради Эдварда.

– Вы могли бы преподавать – к примеру, детям. Сейчас, как мне кажется, все больше девочек хотят заниматься балетом.

– Не думаю, что кто-нибудь захочет учиться у меня. Я совсем потеряла форму.

– Еще неизвестно.

До конца обеда всякий раз, стоило ей объяснить, почему с практической точки зрения она не в состоянии заниматься чем-либо, Гермиона выдвигала новое предложение, пока наконец ей не стало казаться, что возможностей у нее хоть отбавляй.

Когда они вернулись в магазин за ее покупками, она призналась:

– По-моему, одна из причин, по которым я не хочу разводиться с Эдвардом, – в том, что это означало бы, что я сдаюсь, подчиняюсь его желанию и при этом становлюсь ничтожеством.