– А ты, – начала она, заранее боясь возможного ответа, – ты поддерживаешь связь с ней?

– Нет. Вообще. Мы договорились, что расстаемся раз и навсегда. Ни писем, ни приездов, ничего.

– Это наверняка далось тебе нелегко.

– Трудно было нам обоим.

– И ей тоже? Откуда ты знаешь?

– Нам, дорогая моя. Это нам пришлось тяжело.

– По-моему, мы только осложнили положение.

– Не знаю. Я считаю так же, как ты: я не мог рассказать тебе о Миш, пока у меня оставались к ней чувства. Или пока они были достаточно сильны. – Он коснулся ее лица, провел по скуле пальцем. – Какое облегчение! Снова знать тебя! И ты начала разговор первая. Из нас храброй была ты.

Ей хотелось заразиться его веселостью, его облегчением, но не удавалось. Она еще не закончила, и то, что осталось рассказать ему, было страшнее всего. Она хорошо помнила, как Дюши говорила, что не следует обременять других ответственностью за свой опыт – что-то в этом роде. Вся история с Филипом случилась с женщиной, в которой она едва узнавала саму себя. Но потом у нее появился ребенок, оказалось, что от Филипа, и она вынудила Руперта пройти все страдания ее беременности, родов и последующей утраты, и все это время он опекал ее, ни разу не напомнив о своем горе и утрате. Ей требовалось исправить положение любой ценой.

– Что такое? В чем дело?

Она почувствовала, как краснеет от стыда и страха, но заставила себя взглянуть на него.

– Тот первый ребенок… – начала она сбивчиво, стараясь подобрать верные слова.

Он переменился в лице, и был момент, когда казалось, что он заглянул глубоко в нее и увидел все, что там таилось, а потом снова взял ее за руки и произнес ласково и легко:

– Это был скорее подменыш, правда? Мне кажется, нам обоим надо забыть о нем. Ты сделаешь это вместе со мной?

Слезы навернулись на ее глаза, и она, впервые после его возвращения поддавшись порыву, бросилась к нему в объятия.

* * *

– Лежи спокойно. Я попрошу миссис Гринэйкр принести тебе завтрак.

– Хочу только чаю. Ни о какой твердой пище даже думать не хочется.