– Бедняжечка! – искренне посочувствовал он. – Пожалуй, лучше тебе позвонить врачу. – Он уже вымылся, побрился и оделся и теперь стоял посреди комнаты, готовый идти завтракать.

– Ни к чему, это просто расстройство желудка. Ты иди, дорогой, а то опоздаешь.

– Ладно.

Когда он ушел, Диана сползла с постели и направилась в уборную, где провела большую часть ночи. Он оставил окно в ней открытым, порыв ветра сшиб бакелитовые стаканы для чистки зубов с подоконника в ванну. Наклонившись поднять их, она снова ощутила приступ тошноты. Закрыла окно. Серые тучи неслись по небу с неестественной скоростью, сад был засыпан мелкими розовыми лепестками боярышника. Кажется, снова надвигался дождь. Она налила в раковину горячей воды и умылась. Вид у нее как у пугала. Раньше она ни за что бы не допустила, чтобы Эдвард увидел ее такой, но теперь считала, что все изменилось – или почти изменилось. С разводом, слава богу, все уладилось, но ее предупредили, что процесс может затянуться на несколько месяцев. Вилли разводилась с ним за прелюбодеяние: отвечая на ее расспросы, он объяснил, что юристы предложили или его, или прекращение совместного проживания, и в последнем случае получится еще дольше. Никаких признаков романтической бледности на лице: кожа скорее серая с желтизной, волосы свалялись и потускнели. Она почистила зубы, взялась было за расческу Эдварда, но она вся засалилась от его масла для волос. К тому времени как она вернулась в спальню за своей расческой, ее уже бил озноб.

Исполнительная миссис Гринэйкр явилась с чаем на подносе и включила газовый камин. И захлопнула окно: Эдвард настаивал на своем желании спать на сквозняке. Диана попросила подать ей сумочку и, снова оставшись одна, нанесла на скулы немного сухих румян. Эдвард наверняка зайдет к ней попрощаться перед тем, как уедет в контору.

– Выглядишь лучше, дорогая, – отметил он, когда заглянул к ней. – Имей в виду: согласно последнему указу правительства, нам теперь до самого сентября запрещено включать обогреватели.

– Боже! Тогда выключи.

– Вот еще! Ты больна. Я не допущу, чтобы ты мерзла. Выздоравливай, милая. Сегодня я немного задержусь – съезжу к врачу.

– А, да.

Он наклонился поцеловать ее, и она ощутила запах лавандовой воды и масла для волос – ароматы, которые когда-то вызывали у нее волнение.

– Береги себя.

– Извини за мой ужасный вид.

– Никакой он не ужасный! Ты прекрасно выглядишь. Я люблю тебя – помнишь? – как всегда.

– И я тебя люблю.

Он ушел. Она слышала, как он разговаривает с миссис Гринэйкр, затем хлопнула входная дверь. Отпивая чаю, она размышляла о том, как часто в последнее время они говорили друг другу одно и то же. Эти слова сделались чем-то вроде обязательного припева, не столько изъявлением чувств, сколько попыткой наложить шов, без которого все утечет наружу, как кровь. Эта мысль напугала ее: казалось невероятным, почти немыслимым, чтобы то, чего она так долго желала, не принесло ей безумной радости. Скорее, ее отсутствие должно было так ужасать, чтобы она даже думать об этом не смела. Раньше ей казалось, что недовольство вызвано неопределенностью: сначала тем, что он никак не решался уйти от Вилли к ней, но потом ушел, однако хоть и жил с ней, разводиться не спешил, и вот теперь созрел. Но ее чувство, это разочарование, оказалось стойким, осложненным с недавних пор нравственным обязательством быть без ума от любви к тому, кто пожертвовал ради нее всем. И где-то, глубоко погребенный, потому что определенности в этом случае она совсем не желала, в ней жил страх, что и он чувствует то же самое – точно так же разочарован, ощущает ту же потребность вновь и вновь признаваться в огромной любви к ней, чтобы оправдать свой поступок. Поэтому каждый день, а зачастую и по нескольку раз в день – вернее, за вечер, – они ритуально провозглашали вслух свою любовь, хотя ей это приносило все меньше и меньше утешения.