– Ты могла бы вернуться в Лондон, – сказал он. – Тебе понадобится еще какая-нибудь работа, чтобы прокормиться, пока ты пишешь. Во всяком случае, на время.

– Да знаю я, – откликнулась она и почувствовала, как наворачиваются слезы. – Знаю, что мне нужна работа, и я ее найду. Просто… не думаю, что я хоть на что-нибудь способна, если тебя здесь нет. Понимаешь, это ведь ты говоришь мне, что делать. И тогда у меня получается.

– Ты привыкла к двум отцам.

– Наверное.

– Ну что ж, – отрывисто продолжил он, – придется взрослеть. И учиться стоять на собственных ногах. Большинству людей одного отца вполне достаточно.

– Зачем же ты заботился обо мне, если так считаешь?

– Потому что ты оказалась в трудном положении. Но все уже в прошлом, ты это пережила и готова жить дальше.

– К какому такому «жить дальше»?

– Да хотя бы к тому, что встретишь человека получше этого мерзавца Первого номера и влюбишься, как нормальная взрослая девушка. А теперь хватит скулить, помоги мне готовить обед.

– Не хочу я обедать, – ответила она, поняла, что ведет себя как обиженный ребенок, и окончательно разозлилась и отчаялась.

– Ну а я хочу.

В итоге она чистила картошку и мыла латук, и оба молчали. Поставив картошку вариться, она ушла наверх, сменить одежду, в которой ездила в Лондон, – свою единственную юбку и фланелевую рубашку, одолженную у Арчи. Надела бумажные брюки, старую папину рубашку, причесываться не стала. Сначала учит ее не быть зависимой, а потом – «мы купим тебе новую одежду!». Пытается усидеть на двух стульях разом. Если он считает, что она согласится тратить время на свою внешность, лишь бы угодить ему, то напрасно. Она в два счета найдет работу, а жить не будет ни здесь, ни на Бландфорд-стрит, и вообще начнет все заново. Жизнь, какой бы ужасной она ни была, продолжается. Эта мысль не приносила утешения. Она сняла рубашку и надела лучший из своих свитеров. «Не будет никогда никого другого, кроме тебя», – думала она.

Когда она снова спустилась (эта задача оказалась нелегкой – ее уверенность в себе была всерьез подорвана, но черта с два она не выдержит и снова начнет «скулить», как он выразился), он отвлекся от картошки, которую разминал, и спокойно произнес:

– Клэри. Я ни за что не стал бы планировать отъезд втайне от тебя. Если ты так подумала, приношу извинения. – Он смотрел на нее и снова казался настроенным дружески.

Долгие недели после этого она только и делала, что писала – точнее, переписывала. Она сделалась перфекционисткой: все написанное казалось ей недостаточно удачным и правильным, и она доходила до одержимости в своем стремлении сделать как следует хотя бы первую главу.