Пребывание в засаде никогда не было для меня мучительным, и я всегда умел ждать, если шкурка стоила выделки. За куском колбасы никогда бы не стал стоять в очереди — терпения не хватило бы, но в душе я прирождённый охотник, которому в радость выслеживать и караулить добычу.

Время шло. По жестяной кровле громко стучал дождь. Иногда меня охватывал страшный озноб, не столько от холода (на улице было довольно тепло и влажно), а сколько от волнения и алкогольной недостаточности. Потаённые уголки мозга просыпались в недоумении и начинали требовать этанол: они рассылали по всему организму тревожные сигналы SOS. Я старался не обращать внимания на потребности организма и был совершенно сосредоточен на цели: не отрываясь следил за угловым подъездом и просматривал практически весь двор, потому что Бурега мог появиться из любой точки и вполне возможно мог появиться пешком. Время от времени я сбрасывал напряжение с помощью дыхательной гимнастики, которой меня обучил отец.

Время в таком состоянии протекает каким-то особым образом. Оно не тянется как на работе с похмелья или на лекциях в институте, и не останавливается вообще, когда ждёшь ночью последний трамвай на Тагилстрой и не знаешь, появится он или нет. В засаде время не коррелирует с твоим восприятием — оно словно протекает мимо сознания, возведённого на уровень максимального стресса, абсорбируется под влиянием высокомотивированной цели.

Я всегда говорил, что я не пассионарий, но это неправда: я просто жил в то время, когда уже не было никаких идей, кроме стремления всех окружающих поднять своё материальное благосостояние; для меня это никогда не являлось высшей целью, ради которой я мог бы пожертвовать своей или чужой жизнью. Хотя многие люди погибали в девяностые именно за «металл», но мне было трудно найти себя в этой пошлой бездуховной реальности, среди этих людишек с горящими алчными глазами, среди этих ряженных в малиновых пиджаках и кожаных пальто, потому что я с детства был заточен на идейную борьбу во имя общей справедливости и добра. Но вокруг шумели кабаки, хохотали шлюхи, шныряли тонированные «девятки», шуршали хрусты, и в обществе не было никаких принципов, а у меня не было иной альтернативы, как только пропивать свою никчёмную жизнь. Я родился несвоевременно: все революции и крестовые походы канули в лету, и вот уже полвека тянется отвратительная империалистическая возня за мировое господство и углеводороды. Скучно, господа. Скучно мне с вами.

Татьяна Шалимова появилась в моей жизни в феврале 2000 года, когда я маялся от скуки и уже не знал, куда себя деть. Это был голод, вызванный отсутствием каких-либо ярких переживаний: любовь прошла и семейное счастье незаметно рассыпалось; работа к тому моменту уже давно надоела и не приносила морального удовлетворения; старые друзья с их вечными пьянками, гулянками и ретроспективной болтовнёй набили оскомину; девушки лёгкого поведения опустошали мои эмоциональные угодья хуже саранчи, и даже самые потрясающие красотки не могли меня возбудить; я стал по отношению к женщинам крайне жестоким и циничным, а мои эротические фантазии начали приобретать лиловые оттенки гангрены. Мне казалось, что я прочитал уже все гениальные книги и посмотрел уже все стоящие фильмы. В моей жизни оставалась только музыка, и я надолго закрылся наушниками от назойливого социального шума. Музыка была той единственной краской, которая ещё хоть как-то раскрашивала мой чёрно-белый мир. Я бродил по улицам, ехал в автобусе, курил на балконе, пылесосил квартиру, стирал носки, выпивал в одиночестве, — любой даже самый тривиальный сюжет превращался под музыку в приключение.