Генерал вспомнил, как дочь еще в пятилетнем возрасте, приезжая с матерью к нему в дивизию, любила носиться босиком с сельскими детьми по лугам, собирать полевые цветы.

«Ай, Суворочка! — продолжил он. — Сколько у нас салата, жаворонков, стерлядей, воробьев, цветов! Волны бьют в берега как из пушек, и слышно, как в Очакове собаки лают и петухи поют. Посмотрел бы я на тебя в белом платьице! При свидании не забудь рассказать мне историю о великих мужах древности! Голубушка Суворочка! Целую тебя! Рад говорить с тобой о героях. Научись им следовать».

Представил, как Наташа будет читать это письмо, ее быстрые, искристые глаза, и уже более веселые, полушутливые строчки легли на бумагу:

«А какой по ночам в Очакове вой: собаки поют волками, коровы охают, волки блеют, козы ревут! Я сплю на косе — она далеко в море ушла. Гуляю по ней и слушаю, как турки говорят на своих лодках, и вижу, как они курят трубки. А лодки у них такие большие — иная с ваш Смольный, паруса с версту, и на этой лодке их больше, чем у вас в Смольном мух, и желтенькие, и синенькие, и красненькие, и серенькие, и зелененькие, да и ружья-то у них величиною с ту комнату, в которой ты спишь с сестрами».

Суворов подумал и хотел добавить, что пишет письмо орлиным пером и что выслал бы ей полевых цветов, да засохнут в дороге, но услышал, как с нарастающим воем пронеслось сверху ядро и глухо бухнулось в противоположном конце плаца. И в тот же миг, откинув полог, в шатер вошел секунд-майор Булгаков.

— Ваше сиятельство, — сказал он взволнованно, — турецкие шебеки подошли к полуострову и начали обстреливать крепость.

— А где комендант? — спокойно спросил Суворов.

— На северном фасе, возле пушек.

— Тищенко! — крикнул генерал-аншеф.

По ту сторону шатра послышались быстрые шаги.

— Найди подполковника Саева, — велел ординарцу, — и скажи, чтобы поднимал сотню.

— Шебеки, ваше сиятельство, — неловко произнес секунд-майор, — боятся приближаться к берегу, стреляют по Кинбурну с изрядного расстояния.

— Не важно, хоть варвары и кидают свои чугунные кегли с воды, мы все равно достанем их сабелькой, — заговорщицки подмигнул ему Суворов, выходя из шатра.

В лимане снова прогремели пушечные выстрелы. Возле вагенбурга[121] вспыхнул стожок сена. Одно ядро с шипением плюхнулось в ров.

— Как думаешь, почему Юсуф-паша затеял этот ночной фейерверк? — спросил Александр Васильевич у Река, которого застал на батарее, ведшей огонь по почти невидимым в темноте турецким кораблям.

— Хитрит, ваше сиятельство, — ответил генерал-майор. — Я еще не разгадал его намерений, но две мушкетерские роты держу наготове.