– Хорошо, моя госпожа.

Ему тоже пришлось отступить. Покидая дворец и пройдя по многим залам, мы убедились, что все слуги находятся за пределами дома. Никто не осмелился нарушить волю столь могущественных особ, как Сара и Кубаба.

Но Авраму не пришлось томиться долго. Неделю спустя молоко у Сары стало убывать, и пришлось прибегнуть к помощи кормилиц; одну взяли в Кише, из числа служанок Кубабы, другую подыскали в стане кочевников. Удивительно, что, несмотря на амбиции быть во всем лучшей, Сара не мучилась от своего несовершенства. Казалось, она даже была ему рада и направила усилия на то, чтобы вернуть себе стройность. Если б я не знал, как ее прежде терзало желание иметь ребенка, я мог бы подумать, что кокетство она предпочитает материнству.

Появление Исаака настолько меня потрясло, что я счел благоразумным удалиться. Я винил себя, оставаясь рядом с Сарой и Аврамом и полагая, что не сумел исполнить свой долг: я должен был испытывать радостное сопереживание – но не мог. Я опять разделил участь бедной Агари: та, обескураженная и потерявшая точку опоры, испытывала смутную боль, вымаливая крохи участия к себе и к своему сыну. Тщетно! Сара упразднила звание второй жены, Исаак полностью затмил Измаила. Великодушие Агари не позволяло ей осознать размах ее немилости; думая, что она совершила какую-то оплошность, бедная женщина пыталась узнать правду, покаяться и получить прощение. К несчастью, она не умела выразить свое смятение красноречиво, сердца в ней было больше, чем слов, и Аврам по-прежнему не замечал Агари.

Понимая, что мое положение не завидней, я с Роко отправился в Бавель. Бриться не стал, поскольку встречи с Нимродом не предвиделось: он отлучился, чтобы завоевать город Ур и привести оттуда необходимых рабов.

Ветер противился моему странствию. Во время похода он ухитрялся мне перечить, преграждал путь, поднимал столбы пыли, которая разъедала веки и набивалась в ноздри, раздражала лоб и виски; ветер оглушал меня днем, будил ночью и был так настырен, что я не знал ни минуты покоя. Даже солнце глотало и изрыгало пыль его порывов.

Бавель возник на третье утро; он был торжественным и устрашающим. Ветер смирился и утих.

Бавель изменился. Прежде ему была присуща гармония разнообразия: некий общий замысел соединял крыши, лестницы, карнизы, стены, статуи и святилища; теперь город распался. Наступал хаос, он достиг даже нетронутых кварталов и словно выбил из-под них фундамент. Некая хищная сила создавала крайнее напряжение, все связи были нарушены: их разорвала новая башня. Она была гигантской, нарушала пропорции, сдвигала центр, перекашивала контуры укреплений, которые не выдерживали ее массы. Прежний Бавель пригнулся и скукожился, превратившись в дряхлый довесок к грядущему Бавелю, но сегодняшний впечатлял не слишком: он был лишь неряшливой стройплощадкой. Под действием сумбурной двусмысленности Башня казалась то чересчур огромной, то слишком тщедушной. Да, над землей она вздымалась высоко и включала многие этажи, сводя с ума всякого, кто пытался их счесть; но тягаться с облаками ей было не под силу, она казалась приземистой, осевшей недоделкой, наподобие рухнувшей лестницы.