Но Дионис разгневался на Александра за отказ от праздника. Клит совершал обряд жертвоприношения перед алтарём бога виноделия, когда царский слуга передал приглашение на дружескую пирушку, «слегка выпить и перекусить». В нарушение обряда он прервал его, хотя три барашка, освященные жертвенной водой, смиренно ожидали почётной участи. Позже жрецы шептались, будто барашки бежали следом за Клитом и жалобно блеяли… И царь признался Аристандру, что накануне видел странный сон, но не придал значения: Клит в чёрном одеянии сидел между окровавленными сыновьями Пармениона — Филотой и Никанором…

В жарком климате Мараканда хотелось всё время пить, но в здешних краях вода имела отвратительный вкус, цвет и запах. Приходилось утолять жажду вином. Пили много и часто, отсюда между воинами случались ссоры, драки и убийства… В последнее время царь пил часто и безудержно; зная это, на застолья с его участием приходили с опаской. А когда он затевал спор, остерегались возражать. Но у Клита не имелось поводов остерегаться пьяных выходок Александра, так как за годы тесной дружбы он познал многие его привычки и поступки, хотя не все одобрял. Но истины ради, после казни Филоты, своего близкого друга, обиды на царя упрятал глубоко и не мог расстаться с чувством напряжённости в отношениях с ним.

Гостей собралось немного. Самые близкие из друзей, и без женщин; пили и закусывали, длинных речей не произносили. Когда устали пить и есть, затеяли спокойные разговоры. Нашёлся льстец, уверенный в том, что у царя отличный слух; рассказывая сотрапезникам истории из недавних событий, громко восхищался Александром, говорил о его храбрости и отваге, сравнивая с подвигами Геракла и Диоскуров. Льстец знал, что царю нравились подобные сравнения, Александр действительно прислушивался к нему. Неожиданно Клит грубо оборвал:

— Умолкни! Если хочешь поговорить с нами, расскажи что-нибудь более интересное!

Александр потемнел лицом, но больше ничем не выдал недовольства. Настала пора песенников. Перед гостями вышли греческие певцы, ряженые, исполняли шутливые куплеты. В числе прочих упоминалось неудачное сражение македонян с согдийцами*. Сотрапезники, как греки, так и македоняне, добродушно смеялись, в ритме хлопали в ладоши.

Неожиданно Клит вознегодовал:

— Недостойно грекам смеяться над македонянами, которые и в беде выше греческих шутов!

Даже нетрезвым царь не терпел замечаний «посторонних» в своём присутствии. А сейчас он жутко пьян и к тому же давно не чувствовал себя македонянином. Разочаровался и в верности друзей, повсюду видел заговоры. По этой причине среагировал на слова Клита с язвительной усмешкой, произнеся строки из поэмы Симонида: «Сам себя изобличает тот, кто называет трусость бедой!»