Иван Диодорович стоял за штурвалом сам, отстранив Дудкина. Рядом был старпом Серёга Зеров — на замену капитана, если того убьют. Серёга привёл боцмана Панфёрова. Без приглашения в рубку поднялся и Свинарёв.

— Пушек больше нету, буду таранить, — твёрдо сказал Иван Диодорович.

— Может, лучше к берегу?.. — проскрипел Панфёров.

— Разнесут в клочки ещё на полпути, — возразил Серёга.

— Или мы, или они, — угрюмо подытожил Нерехтин. — Серёжка, займись пулемётами. Панфёров, ежели начнём тонуть, выводи команду из трюма.

— Я к пулемёту пойду, товарищ капитан, — сообщил Свинарёв. — «Льюис» мне система знакомая. Надо всеми стволами бить по их орудию.

— Вот и бей, — согласился Нерехтин.

Из шести пулемётчиков «Лёвшина» в живых остался только один Сенька Рябухин — видно, оказался везучим. Свинарёв вышел на мостик, выволок тела убитых из гнезда на правом кожухе и примерился к прикладу пулемёта.

— Дяденька лётчик, вдвоём не пропадём! — радостно крикнул ему Сенька.

В трюме «Лёвшина» трое моряков-балтийцев не высидели в бездействии возле раненого Бубнова. Балтийцы слышали, как снаряды крушат пароход, слышали, что орудия и пулемёты буксира замолкли.

— Ты лежи, Прохор, а нам лучше наверх, — сказал один. — Верно, братва?

Новый взрыв громыхнул где-то в недрах пустой надстройки.

Федя смотрел на буксир Ивана Диодоровича и чувствовал, как нарастает угроза. Оглушённый бронепароход словно бы очнулся на ходу и наполнялся новыми силами. На мостике «Лёвшина» у пулемётов замелькали бегающие люди. Очереди хлестнули по орудию на носу «Русла», взрыли щепой доски его палубы, замолотили по рубке, визжа рикошетами. Федя спрятался за краем окошка, ощущая, как под пулями дрожит тонкая броня из котельного железа. Бурмакин вдруг испуганно ойкнул, ноги его подогнулись, и он повалился. Вместо глаза на его лице зияла кровавая дыра. Снаружи орали канониры и пулемётчики. Федя боязливо переступил через Бурмакина и взялся за штурвал.

«Лёвшино» был уже рядом; из игрушечного судёнышка — вроде тех, что капитаны водружают на крыши своих домов, — он превратился в громадину, и эта громадина, не сворачивая, пёрла прямо на «Русло». Под крамболом кипел бурун, колёса вертелись, из трубы вываливались клубы дыма, искрили все три пулемёта. «Лёвшино» будто съезжал с горы — ничто не могло его остановить.

Федя понял, что Иван Диодорович идёт на таран.

Федя закрутил штурвал, надеясь, что «Русло» ещё успеет уклониться. Вокруг прыгали мелкие волны Пещерского переката. «Русло» повёл нос влево, на низменный берег с отмелями и покосами, и открыл врагу свой правый борт — так пёс, сдаваясь в драке другому псу, подставляет свою шею для укуса: «моя жизнь в твоей власти, ты победил!» И «Лёвшино» мог бы пройти мимо, но не пожелал. Он двинул нос направо — вслед за «Руслом», упрямо и безжалостно поворачивая ему в борт. Федя застыл, ожидая столкновения.