— Встречал я твоего Нерехтина, когда весной затоны инспектировали, — подтвердил Федосьев. — Он мне сразу не понравился. Уклончивый мужик. Пароходчики-единоличники все такие. За копейку родину продадут.

— По сути, он на комиссаров работает. Как и Нобели. Спрячет украденное оборудование, дождётся красных и получит деньги. Так что, Пётр Петрович, не только ты на войне сражаешься. Я — тоже, хоть и без стрельбы.

Роман лгал уже совершенно свободно, не напрягаясь. Главная цель была настолько важна для него, что решение попутных задач не требовало усилий. И простодушный Федосьев почувствовал себя сконфуженным: он ведь думал о делах Горецкого пренебрежительно — а Ромка молодец!.. Мыслит глубже!

Река медленно изгибалась, и за поворотом поперёк створа выплыл длинный железнодорожный мост с упавшей в воду решётчатой фермой. Для судов годился только пролёт справа, и это было самое опасное место. Красные могли установить на берегу батарею, пристреляться — и перетопить пароходы флотилии, но, видно, не разобрались в ситуации, и берег остался пустым. Возле моста несла дозор канонерка из первого дивизиона.

Пароход за пароходом проскальзывали под мост, как патроны в пулемёте. Знаменский наблюдал с мостика в бинокль.

— Могу радировать Степанову, чтобы после Сарапула он арестовал твой буксир, — предложил Горецкому Федосьев.

Лейтенант Степанов, командир первого дивизиона, держал свой вымпел на бронепароходе «Сильный».

— Буду благодарен, Петя, — с чувством ответил Роман.

Однако Сарапул надо было ещё суметь пройти.

Красные уже заняли почти весь город; винтовочная и пулемётная пальба яростно трещала только у реки, у пристаней, где оборонялись остатки белых. Люди плыли через Каму на лодках, на брёвнах, на связках дров. Большевики разместили батареи на Соборной и Покровской площадях и стреляли по реке, словно из театрального партера по сцене. Вся флотилия была как череда мишеней. Кама напротив города вздыбилась частоколом водяных столбов.

Бронепароходы двигались ближе к вражескому берегу, чтобы заслонить собою гражданские суда. Орудия развернулись на Сарапул. Беспорядочная канонада непримиримо грохотала по реке, то сгущаясь, то разрежаясь. Серые, облитые водой канонерки блестели на низком утреннем солнце. Дым из труб развеивало разрывами. По фарватеру, изгибаясь, ползли полосы пены.

Федосьев и Горецкий укрылись в рубке, а Знаменский остался на мостике — напоказ команде и командиру: ему хотелось выглядеть бесстрашным. Федосьев понимающе усмехнулся, но не потащил мичмана в рубку.

Сарапул трясло и колотило, как телегу на ухабах. В уютных городских кварталах лопался огонь; взлетали доски, стёкла, кирпичи и срубленные ветви деревьев; падали заборы; по улицам метались люди и собаки; арки ворот и выбитых окон будто вопили от ужаса. Война, которая издалека выглядела противоборством идей и общественных сил, вблизи была хаосом тупых и беспощадных ударов, ломающих, калечащих и уродующих то, что не имело никакого отношения к идеям и общественным силам, точно бушевал вусмерть пьяный великан, который забыл, из-за чего напился.