Второй – свой, подкожный опыт утраты иллюзий и надежд – преследования, тюрьмы, ссылки, лишения и изгнания. Виктор, как и многие подобные ему, не читая и споря, а лично проживает ситуацию, когда дело всей его жизни – Революция – желанное живое свершение – гибнет под катком революции-структуры, революции-бюрократии, революции-формальности. Леденеющей, звереющей и истребляющей своих, не желающих вписаться в ее лживый формат. Он, наверное, мог. Но не стал. Не пошел через крушение мира насилья, в мир насилья новый, иной. Где, кто был ничем, стал всем. И повел свой последний, решительный бой. Пугая род людской таким избавленьем.

Третий исток – послевоенное торжество тоталитарной версии социализма по ту сторону железного занавеса, и традиционного капитализма – по эту. С их эксплуатацией, машинами тайного сыска, войны и пропаганды. При отсутствии в мире масштабных либертарных проектов, способных быть ориентиром для такого человека как Серж.

Утрата исторической перспективы на фоне могущества чуждых сил – это ли не повод для отчаяния? При серьезном отношении к ней, как к ценности.

Таковы три источника и три составные части отчаяния Виктора Сержа, сквозящего в романе «Когда нет прощения».

IV.

Автор не преувеличивает. Прощения правда нет.

– И не может быть! – воскликнет кто-то, – В мире, где нет Бога! Ибо – откуда взяться-то? Коли кругом одни звери, машины и люди. Но и те, и другие, и третьи – все не по этой части.

Да, искать в этой книге христианскую ноту, пожалуй, не стоит. Лишь порой слышен ее дальний отзвук в рассуждениях о свободной воле, природе добра, о том, что «когда царствует смерть, мы имеем право думать лишь о жизни» и «реальное могущество принадлежит не мраку, не камню, а жизни». А известно: и путь, и истина, и жизнь – Христос. Но, во-первых, Он здесь не назван. А, во-вторых, всё это – умозрения героев.

А реальный их опыт (как и там, где читатель сейчас) – безжалостность провокаторов и шпионских сетей вчера, сейчас и завтра. Будни осажденных крепостей. Когда-то – Ленинграда, а вчера – Кобани. Кровавое столкновение тоталитарной бюрократии и сопротивления ей в XX и в нашем веке.

Безжалостность описана в романе достоверно. Она знакома автору. Как и чувства детали, чудом обретшей волю к побегу и совершившей его.

Как и страх. Читатель легко его ощутит. Стоит лишь включить воображение, и представить себя на месте героев. Здесь он – антипод не радости и смелости; но тоски. Изнуряющей, как тяжкое бремя, тоски о желанных, но недостигнутых целях и несбывшихся великих прорицаниях. Потопленных в рутине убийств и готовности идти на убой. Страх, присущий рискующему головой. И – с трезвейшей ясностью сознающему опасность личного действия. Напряжение. Сосредоточенность. Готовность. Необходимость переиграть смерть. И – несущего ее врага. Это – не азарт удалого любителя, а расчет одаренного профессионала. Но не солдата Армагеддона, а «труженика конца света», как назовет его Серж.