По-своему судили о Государе и те, кто духовно был на стороне Царя православного. Гуляя по Днепровскому валу, генерал Дубенский беседовал с профессором Федоровым и говорил ему возбужденно:

— Столичные события, несомненно, произвели переворот в душевных силах Государя. Он, кажется, не отдает отчета в обстановке и как-то безучастно относится к происходящему. От него нельзя ждать указаний и директив. Он будет оставаться пассивным, если ему не помочь. Неужели же ничего нельзя сделать? — восклицал старик в отчаянии. — Неужели нет среди нас человека смелого, способного взять на себя задачу подавления петербургского бунта?..

В это время Ставка продолжала свои занятия, как будто нигде ничего не происходило грозного и тревожного. Между делом спокойно разговаривали о волнениях в Петербурге, не придавая им исключительного значения. Многим из штабных казалось, что события имеют местный, эпизодический характер. Все знали, что рабочие вообще, а питерские в особенности, — люди озлобленные, неспокойные, бунтарски, анархически настроенные. Голодный «бабий бунт» объясняли недостатком хлеба: «муку подвезут» — и бунт сам собою кончится. В политике ничего не смыслили, политиканов попросту презирали, партийные программы представляли темный лес, неизвестно зачем и почему существующий. Слышали слова: большевики, меньшевики, кадеты, октябристы, прогрессисты, социал-революционеры, но все это проносилось мимо ушей, как пустой звук. «Мало ли на свете существует идиотов. Ну и пусть измышляют. Кому нужны их дурацкие выдумки?..»

Перед завтраком Государь долго беседовал с Алексеевым. Это был первый разговор на политическую тему с начальником штаба. Государь, как правило, обычно избегал подобных разговоров с людьми, не имеющими непосредственного отношения к политике. Теперь он начал беседу сам. Говорил спокойно, но почти непрерывно курил.

— Михаил Васильевич, я хочу поговорить с вами о событиях в Петербурге. Бунт рабочих столицы увлек за собой малосознательные, малодисциплинированные и нестойкие запасные части. Это может при дальнейшем развитии беспорядков угрожать государственным интересам России. Я не могу простить себе, что не настоял в свое время на том, чтобы в Петербург была введена гвардейская конница на место ненадежной пехоты. Господа, которым я предлагал это сделать, ссылались на отсутствие помещений и сложность этой операции в отношении пехоты. Я доверился, и вот мы пожинаем плоды этой фатальной непредусмотрительности: военные власти столицы не оправдали надежд, на них возлагавшихся. Родзянко, несомненно, в своих сообщениях, по обыкновению, увлекается и все преувеличивает. Но было бы еще большей ошибкой недооценивать событий. Надо принять необходимые меры, чтобы ликвидировать восстание, позорное и недопустимое. Я прошу вас высказать мне ваше мнение о тех мерах, которые следовало бы принять как в плане политическом, так и в плане непосредственного подавления бунта.