Утро 27 февраля было серое, мутное. На короткий момент показалось из Заднепровья багровое, в красных кругах, солнце и скрылось. Небо затянуло густой, непроницаемой, серой пеленой туч. Иногда срывались редкие снежинки и, медленно кружась без ветра, тихо падали. Что-то гнетущее, безотрадное было в состоянии природы. Эта сырая, промозглая мгла передавалась людям, влияла на их настроение, камнем давила на душу. Люди ходили хмурые, злые, раздраженные.

В этот день телеграф, телефон и радио принесли в Ставку множество известий. Каждое сообщение увеличивало напряжение. В столице шла большая политическая игра, ставкой которой, с одной стороны, были трон, режим и династия, с другой — революция, «свобода», «победа демократии». Брусилов, Рузский, Родзянко, Государыня, Беляев, Хабалов, Бенкендорф, брат — Великий князь Михаил Александрович, князь Голицын и другие извещали о кровавых событиях, о переходе войск на сторону восставших, о бессилии правительства, о растерянности потерявших сердце военных властей, о необходимости принятия срочных мер. Ни от одного человека Царь не услышал ободряющего слова.

«Государь… войска становятся на сторону населения и убивают своих офицеров… Положение ухудшается. Надо принять меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии…» — телеграфировал в полдень Родзянко. Звучал все тот же тревожный, роковой мотив бури; все те же слова с требованиями ответственного министерства и политических свобод.

Царь еще держал в руках эту телеграмму, еще внутренне переживал смысл заключенных в ней слов, как, кружась, водоворот принес новый телеграфный листок. «Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известие хуже, чем когда бы то ни было. Аликс». Через час новая телеграмма от Царицы: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции»…

Весь день Государь оставался внешне спокоен, ровен, любезен, только менее разговорчив и более сумрачен. Спокойствие он покупал дорогой ценой. Это обманывало поверхностных наблюдателей. Никто не чувствовал и, вероятно, не подозревал, какую душевную драму переживал он. Господа, усвоившие мнение о «слабости» Царя, о его «безволии», с большим нетерпением ждали, что вот-вот он сдаст, раскиснет, размякнет. Мужество Царя их раздражало.

— Добру и злу внимая равнодушно, Его Величество улыбается, — острил в канцелярии полковник с рыжими бакенбардами. — На него одинаково действуют и хорошие, и дурные вести. Он остается безразличен и к тем и к другим. Надо думать, — это хорошо усвоенные особенности его высочайшего ремесла…