Иванов клюнул с большой охотой. Это соответствовало его предвзятой идее. Не расспросил, не разузнал, для чего и почему едет Гучков. Понял по-своему и с радостью ответил: «Рад буду повидать вас; мы на станции Вырица. Если это для вас возможно, телеграфируйте о времени проезда».

Потирая руки, Гучков сказал: «Не таких проводили». И тотчас же телеграфировал: «На обратном пути из Пскова постараюсь быть Вырице, желательнее встретить вас Гатчине Варшавской».

Свидание, которого Иванов так нетерпеливо ждал, не состоялось. Гучков в нем больше не нуждался. Отпала причина и цель. Незачем было больше водить старика за нос. «Тороплюсь в Петроград. Очень сожалею. Не могу заехать. Свидание окончилось благополучно». Слова, слова, пустые слова.

В этот роковой для России день поезд Иванова бродил по соединительной железнодорожной линии. Старик кого-то хотел видеть, с кем-то о чем-то говорить, но плавал без руля и без ветрил. Движение было бестолковое, ненужное, лишенное всякого смысла. На станции Сусанино поезд загнали на запасный путь и поставили в тупик. Здесь он получил грозную, дерзкую телеграмму от Бубликова, который обругал его, как мальчишку. Кто такой был Бубликов, старик не знал, но душа его преисполнилась смущения и тревоги. Вернулся назад в Вырицу и телеграфировал Алексееву: «Прошу принятия экстренных мер для восстановления порядка среди железнодорожной администрации»… Растерялся, почувствовал, что в этом огромном кипящем котле ему ничего не понять и ничего не сделать.

На следующий день получил приказ от Гучкова: «Главнокомандующим назначен Корнилов. Возвращайтесь в Могилев». Уже повсюду гудела весть об отречении Царя. Миссия его, Иванова, была бесславно закончена. Последняя миссия в жизни. Честно и ревностно служил, а кончил пустяками. Служба кончена, и жить больше незачем. По щекам покатились горькие стариковские слезы…

* * *

Решение о возвращении в Царское Село Государь принял почти внезапно. Это была та роковая, тревожная ночь, когда взволнованный Бенкендорф, поспешно глотая слова, торопился сказать Фредериксу о смертельной опасности, которая угрожала Царице. К Александровскому дворцу приближалась бунтующая чернь, натравленная вожаками из столицы. Последние слова, которые Бенкендорф сказал, вешая трубку, были: «Слышны недалекие выстрелы… Не дай бог, если толпа ворвется во дворец».

Государь находился в столовой и медленно пил чай. Как все эти дни, он был молчалив, задумчив и грустен. Лицо бледное, усталое, осунувшееся. Можно было бы сказать про него: «как снятый со креста»… Государь, по-видимому, находился в состоянии глубокой задумчивости. Белая рука его с перстнем то и дело разглаживала и покручивала усы. Он, кажется, ничего не замечал, и мысли его, и душа его — были далеко отсюда.