— Мы будем держать нейтралитет…

Завывал, гудел, шипел змеей поднявшийся со взморья ветер. Такой же ветер, только другой, родившийся от столкновения людских страстей, гудел над Петроградом, над Царским Селом, над всей Россией. О чем пел этот буйный ветер? Не о том ли, что в темную ночь расползался по Русской земле черный мрак, что вытеснял он древний свет Святой Праведной Руси, что в душе народа проснулись стихийные дикие страсти, как пожар, все уничтожающий. Бывало подобное и раньше, но размеры были другие и не весь народ и не вся душа были поражены духовной анархией.

Долой святыни, жги иконы, на свалку древнюю святость, к черту тысячелетнюю историю. Эх, эх, без креста, без богов… Родился новый мир, новый свет. Свистит, воет дикий ветер; рвет кумачовые полотнища; красно-багровый свет революции горит пожаром. Еще слышится: «свобода, равенство и братство», но уже замирает, мешается с другим: «ненависть, классовое самосознание, смерть врагам»… «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!..» Эх, эх, без креста!.. За чечевичную похлебку, за химеру и утопию отреклись от исторических путей и от древнего наследства.

Старик Иванов, безвольный, дряхлый, но цеплявшийся за видимость власти, не разбирал слов, о чем поет петербургский ветер. Деникин сказал о нем: «Трудно представить более неподходящее лицо в усмирители и диктаторы». Не доносились петербургские песни и до ушей Алексеева. Рузский был ближе, слышал, о чем поют, но думал, что во втором отделении программа будет новая… Не было твердости монолита у тех, кто стоял наверху. Плохо верили в то, чему служили и поклонялись. В роковой час легко поддались впечатлениям и соблазну. Без поверки поверили тем, кому не следовало верить. Родзянко, Гучков и прочие одурачили царских генералов.

Ночью в Царском Селе Иванов получил шифрованную телеграмму от Алексеева. Начальник штаба сообщал: «Частные сведения говорят, что в Петрограде наступило полное спокойствие: войска, примкнувшие к временному правительству, в полном составе приводятся в порядок. Воззвание, выпущенное Временным правительством, говорит о необходимости монархического начала. Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему все изложенное и просьбу принять это пожелание народа»… Это была неправда, которую Алексееву внушил Родзянко.

Иванов размяк еще больше. Успокоился, как праведник.

— Чего же лучше; вот все и пойдет по-хорошему, мирно, гладко и без позорной междоусобицы, — сказал адъютанту.

В три часа ночи тихий сон его прервал прибежавший начальник станции: