О событиях в столице войска на фронте ничего не знали. Эхо докатилось до них позже, когда уже все было кончено. Но внутри страны кто-то заботливо и предусмотрительно разбрасывал листовки, «просвещал светом революции», звал на «последний и решительный бой» и возвещал торжественно о наступлении «зари новых дней». Семена разложения, покорности и непротивления были брошены и в души тех, кто, казалось, должен был быть застрахован от всяких соблазнов.

Георгиевский батальон, назначенный в распоряжение генерала Иванова, представлял из себя крепкую часть. Так думал Алексеев, так мог думать каждый военный, потому что белый крестик говорил о воинской доблести, о верности, о чести. Батальон был составлен из лучших солдат. Командовал им тяжко искалеченный генерал Пожарский. Славой венчанные были и все офицеры.

Вечером генерал Пожарский сообщил офицерам о возложенной на батальон задаче. Он отдал все распоряжения касательно выступления. Как старый военный, он все предусмотрел, на все обратил внимание. И все это было хорошо. Но, покончив с приказаниями, генерал пустился в политические рассуждения, дал оценку происходящим событиям, смутно высказал свое мнение: «должно признаться и нельзя не сознаться» и заключил свою речь словами: «В Петербурге я не отдам приказа стрелять в народ, хотя бы этого потребовал генерал Иванов».

Это были новые слова; страшные слова в устах генерала, георгиевского кавалера, начальника части. Произошла перемена в душе, необъяснимая и непонятная в нормальных условиях. Или слова «за веру, Царя и Отечество» были для него всегда пустыми, или произошел перелом под воздействием внушений и пропаганды, более сильных, чем верноподданнические чувства.

— Ваше превосходительство, тогда зачем же мы поедем? — спросил высокий красавец-капитан. — В этом случае нам останется только побрататься с восставшими и присоединиться к ним.

— Я об этом не говорил. Не ваше дело входить в обсуждение моих действий…

— Ваше превосходительство, я присягал так же, как и вы; целовал крест, Евангелие и полотнище нашего боевого знамени. Я так же, как и вы, ношу мундир Его Величества. Я не был клятвопреступником и не желаю быть изменником. Я поступлю так же, как и вы.

— То есть…

— Я не исполню вашего приказа и, если будет надо, буду стрелять…

Генерал Иванов выехал из Могилева в один час дня 28 февраля. Георгиевский батальон — его опора и надежда — уехал раньше; старик должен был его нагнать в пути. К моменту отъезда он заботливо собрал все сведения о положении в столице; они были ужасными. В его распоряжение назначалось восемь полков; сборный пункт в окрестностях Петрограда. План будущих действий исчерпывался словами: «Приеду, увижу, а там что Бог даст». В этих словах звучало что-то суворовское, но сам Иванов, к несчастью, не был Суворовым. Все последующие действия можно было бы охарактеризовать словами: «горьким смехом моим посмеюсь». Действительно, старик толок воду в ступе. Он не понимал существа происходящих событий; о социальных учениях, взрывающих и потрясающих основы, он не имел ровно никакого представления. Его основная мысль: усмирить мятеж без драки, без огня и кровопролития — была наивна и нелепа, как затеи ребенка. Это была главнейшая ошибка, превратившая «поход на Петроград» в пустое болтание по железным дорогам. Не поняв психологически того, что происходило в столице, он не мог принять единственно нужного и целесообразного решения. Очень скоро движение, на которое возлагалось столько надежд, превратилось в трагикомедию.