В 5 часов утра 28 февраля царский поезд покинул Могилев. Государь только что перед тем заснул. Всю ночь он вел деловые разговоры с Алексеевым, Ивановым, Фредериксом и другими генералами. Алексеев еле держался на ногах. Его лихорадило, он осунулся, лицо было бледным с желтизной, глаза мутные, больные. Прощаясь с царской свитой, он сказал: «Напрасно Государь уезжает из Ставки. В такое время лучше было бы оставаться здесь. Я пытался его отговорить, но Государь сильно беспокоится за Императрицу и за детей… Я не решился уж очень настаивать…» Что-то доброе и сердечное прозвучало в этих словах. Оне были сказаны упавшим голосом. Мордвинов охотно заключил, что Алексеев пожалел Царя. Всегда суровый на вид, редко когда улыбавшийся, старик как-то вдруг размяк; через обычную сухость лица пробилась человеческая нотка сострадания и жалости.

— Вы обратили внимание? — сказал Мордвинов Воейкову, когда автомобиль мчался на станцию по пустынным, сонным улицам города. — Алексеев, провожая Государя, был подавлен и расстроен. Разве можно сомневаться, что он верен Царю и его любит?!

— Алексеев просто болен, — пробурчал Воейков, — а кроме того, чужая душа — потемки… На дворе мороз, можно простудить горло, давайте лучше молчать.

— Вы как будто сомневаетесь в искренности Алексеева? — попытался опять заговорить, после небольшого молчания, Мордвинов. — У вас, вероятно, есть подозрения на этот счет? Интересно знать, на чем они основаны? Не на слухах ли? У Лукомского, например, даже говорили, что Государь перестал доверять Алексееву. Но вы сами видели, как Государь тепло с ним простился. Алексеев очень сердечно желал счастливой поездки и чтобы все кончилось благополучно.

— Ну и что же из этого? Родзянко тоже клялся в своих чувствах, а оказался предателем. Вот кого надо было бы повесить. Алексеев слишком много прислушивается к тому, что говорит Родзянко…

Воейков замолчал и не прибавил больше ни слова за всю дорогу. На вокзале, выходя из автомобиля, он, как будто вспомнив что-то, раньше выскочившее из головы, сказал:

— Я не сомневаюсь, что Иванов справится с мятежными запасными солдатами и с бунтующей шпаной. Вы представляете, какие песни запоют тогда милостивые государи из Думы? Как униженно будут клясться в своих верноподданнических чувствах. На этот раз им не удастся отвертеться от петли, которую они давно заслужили. Я с удовольствием припомню им «генерала от кувакерии»…

При свете ярко горевших фонарей Мордвинов увидел жесткую улыбку, скользнувшую по сухому, надменному лицу дворцового коменданта.