Вырванное у Государя отречение не насытило аппетитов и не удовлетворило политических тузов и королей из Государственной думы. Передача власти Великому князю Михаилу спутала карты заговорщиков. Это новое положение не входило в их расчеты. Это могло угрожать их вожделенным, страстным желаниям, ради которых велась борьба. «Мы готовы примириться с воцарением мальчика, но мы не желаем взрослого Романова…» Став во главе бунта, они уже не могли повернуть назад. Рок фатально толкал их дальше и дальше по опасной дороге. Они боялись упустить власть; боялись, что ее вырвут из-под носа другие. Как зарвавшийся, азартный игрок, махнув на все рукой, они методически увеличивали ставки, ссылаясь на стихийность народного движения.

Этот мохнатый, веселый, игривый черт представлялся в виде немецких агентов из русских предателей, революционно настроенной интеллигенции, Совета рабочих депутатов и столичной черни. За ними стояла ошарашенная, оглупевшая, безликая масса петербургского народа: «стадо баранов», по выражению Врангеля-отца.

Думские «бояре» не спали в эту ночь. Они с нетерпением ждали сообщений из Пскова. Дождавшись, они горячо обсуждали неожиданный «сюрприз», подвергли «патриотической» критике простого, скромного, нечестолюбивого Великого князя и решили, что он в цари не годится. «Надо его убедить отказаться от принятия трона и задержать опубликование манифеста», — резюмировал прение Родзянко. «Надо не убеждать, а потребовать», — властно и безапелляционно заявил Керенский.

Рузский заснул тревожным, мучительным сном. Физически он устал сильно, но еще больше устал нравственно. На душе у него было смутно. Сцена отречения и прощания с Царем оставили на сердце неприятный осадок. Он чувствовал себя не по себе. Он был убежденный монархист, а действовал, как завзятый республиканец. Когда в последний раз он увидел бледного Государя с печальными, скорбными глазами, в душе его зашевелилось чувство какой-то гнетущей неудовлетворенности. С раздражением стал думать, что он был инструментом в чужих руках: в руках Алексеева, которого всегда не любил, и в руках кучки политических деятелей, игравших в революцию.

Он вернулся в Псков после трех часов ночи, проводив Государя и поезд с депутатами. Сразу же лег в постель. Его слегка знобило. Он не мог дышать заложенным носом, сильно храпел и вскрикивал. Душили кошмары. Вот он увидел среди непроглядной ночи странные таинственные огни, которые неслись на него, как бы конная лавина. Вот они промчались, обожгли его, и покатились огненные шары дальше по бесконечной равнине. Скоро он увидел: как бы огненное море наполнило пространство. В эту минуту денщик тревожно будил его: