Единственная более или менее приличная комнатка была занята шляхтичем и его седлом с узелками. Слуги Соломерецкого хотели его без особенных церемоний вышвырнуть, когда подошёл сам князь и, будучи в каком-то особенном настроении, назвав Ленчичанина паном братом, просил его остаться.
Шляхтич, румяный как яблоко, стоял с кружкой в руке у стены, такой довольный тем, что пан за него заступился, что дал бы себя порубить за незнакомца, хотя ничего не знал больше того, что это был князь. Он думал, как я говорил, что это Радзивилл или Острожский. Выпивка склоняла его к откровенности, обхождение — к сердечному излиянию, и на первые вопросы он начал ему весьмо обстоятельно всё рассказывать, хотя ему велели хранить тайну.
— Откуда вы возвращаетесь? Или куда едете?
— Я вам скажу, ваша светлость, — ответил шляхтич с радостной улыбкой, — это целая история, сказать по правде.
— Ну? И интересная?
— Сказать правду, как из книжки.
— Расскажите-ка мне это.
— Гм! Но это тайна, — воскликнул Ленчичанин, поднимая руку вверх. — Аркан, ваша светлость.
— Пожалуйста, — равнодушно вставил, садясь, Соломерецкий.
Шляхтич всё ещё стоял у стены со своей кружкой в руке.
— Ваша светлость, если вам интересно, и соизволите дать мне слово, что никому на свете не скажете…
— Ну, ну, никому. И что же?
—
— Это безопасней всего, таким образом вернее всего доберёшься до конца. Что дальше?
— Святые слова, ваша светлость. Как вы это красиво сказали. Сто лет вашей светлости!
Князь улыбнулся покланившемуся Ленчичанину.
— Я жил у пани Крачковой. С позволения вашей княжеской светлости, сказать правду, я сомневаюсь, что вы знаете о Крачковой; но это в Кракове самая славная гостиница, или, сказать правду, шинка. Поэтому её посещают честные люди. Даже органист из костёла Девы Марии,