Царило глубокое молчание. Прочитав и, вероятно, не желая иметь тайн от каштеляна, воевода подал ему открытое письмо, а сам подошёл к Соломерецкому.

— Приветствую вас, — сказал он, — принимаю у себя с открытым сердцем и прошу остаться. Наверное, после Фирлеевской усадьбы вам будет не по вкусу литовская дичь, как её там в Польше называют.

— Я очень мало был у пана воеводы, — сказал Соломерецкий, — а моя прошлая жизнь…

— Частично мы уже это знаем, — прервал воевода, — вы испытали беду. Она никогда человеку не навредит. Он в ней твердеет, как закалённое железо в воде, он проходит испытание, как золото в огне.

— И учит не доверять судьбе, — прибавил каштелян. — Я тоже изгнанник и немало страдал, а никогда на это не жаловался. А напротив.

— И я не жалуюсь, — тихо добросил Соломерецкий, — это меня мучает только из-за матери.

— Благочестивого ребёнка благословит Бог.

— Какое имя будешь носить? — спросил воевода. — Потому что вижу, что собственного не можешь носить.

— Как вам кажется, пане воевода?

Старик подумал, гладя бороду, и ответил:

— Всё едино, выбирай.

— В бытность краковским жаком меня звали Мацком Сковронком.

— Тогда по крайней мере Сковронский!

— Пусть будет, как вам нравится, пане воевода.

— Позовите мне Грыду!

Сапега хлопнул в ладоши.

Через мгновение тот вошёл. Был это человек почти гигантского роста, плечистый, сильный, уже сидеющий, румяный, с коротко постриженными волосами, без бороды, с огромными усами. Одетый в облегающий лосиный кафтан и серый контуш, длинные чёрные сапоги, за поясом нож, лисья шапка в руке с бархатным верхом.

Грыда был старшим маршалком над двором воеводы.

— Это пан Сковронский, мне очень рекомендованный, — сказал Сапега, — беру его на свой двор, будете усердно за ним присматривать.

— Присмотрю, — сказал Грыда, сурово поглядывая на юношу.