Именно таким он показался Соломерецкому, который, слыша, как ему напоминали о мягкости, представлял, что попал в руки безжалостного палача. Товарищи умысленно поддерживали его в этом заблуждении, делая вид, что боятся, а Грыда снова постоянно ему угрожал, узнав, что он единственный ребёнок, и радуясь впечатлению, какое произвёл на Станислава.

Для корреспонденции на дворе воеводы был только один клирик, который исполнял обязанности капеллана; никакой канцелярии.

Вскоре вместе с Павлом, каштеляном Киевским, Фридрих выехал из Вильна, опасаясь ещё чумы, в Рожанские имения. Путешествие было медленным и важным, в местечках останавливались в монастырях, в деревнях у шляхты, которая принимала Сапегов с уважением и радостью. Эта семья никогда не была популярна, но чем ниже её опустили в прошлом, тем теперь её больше уважали и почитали.

В Рожане началась новая жизнь с охотой и далёкими поездками. Воевода любил лес, почти любил неудобства и, несмотря на пожилой возраст, говорил, что это закаляет. Для него также была не новость проводить ночь под открытым небом, на кожухе, в хате лесничего или бортника.

С таким паном Соломерецкий должен был привыкнуть к неудобствам, к мужской жизни, к сабле, коню и опасности.

Однажды из Рожане воевода выехал на кабана в лес на берегу Яселда. Заранее приготовили шалаши, привезли еду и загнали людей в Берёзовое болото. Ожидали кабанов и лосей. Воевода, не желая пойти в палатку, устроенную для него, стоял около пенька на земле. Недалеко от него, на расстоянии выстрела, поставили Соломерецкого. Разъярённый кабан уже хотел броситься на воеводу, который выстрелил из своего ружья в глухаря, не надеясь уже на крупного зверя, когда Станислав, отважно прицелившись, положил его трупом. По правде говоря, пуля просвистела возле уха Сапеги, летя в одинца, и вепрь свалился. Этот маленький на первый взгляд случай приобрёл Соломерецкому сердце воеводы. Он поцеловал его в голову на месте и сказал при всех:

— Ты удалец, дитя моё, хотя я был на волос от кабана, потому что пуля прошла мимо моих ушей.

С тех пор с особенной нежностью воевода присматривал за Соломерецкий, сам указывал ему занятия, сам ежедневно спрашивал об упражнениях, даже сам часто за ним наблюдал.

— Из него будет человек, — говорил он Грыде.

— Пан воевода, вы портите его своей мягкостью, — отвечал маршалек. — Если бы вы отдали его под мою власть, тогда бы я его обтесал.

— Что бы ты сделал? — спросил Сапега.

— Сёк бы беспощадно.

— Если тебя не сдерживать, — сказал, смеясь украдкой, воевода.

— Только я бы их выдрессировал! Но этой мягкостью… — и кивнул головой.