В комнате, очень просто убранной, сидели на скамье каштелян Павел и воевода Фридрих; оба почти старцы, но здоровые ещё и сильные, оба высокого роста, с румяными лицами, с бородами и усами. Лица у них были серьёзные, суровые, мужественные, именно такие, какие мы видим на старых картинах.

Павел, старший, был седой и немного сутулый, Фридрих — более резвый и живой.

— Стало быть, какие новости из Книшина? — спросил Павел воеводу.

— Плохо, по-прежнему плохо, — сказал, вставая и от нетерпения прохаживаясь, воевода. — Его окружают те же, что окружали; то же самое равнодушие и бездеятельность. Э! Тысяча чертей! Он от всего стал изнеженным, женоподобным. А жаль, жаль, потому что сердце золотое! Только итальянцы его испортили.

Каштелян вздохнул.

— И не одного его, — сказал он, — а, по-видимому, многих, но, дай Бог, ненадолго и не на всех пустили яд в обычаи. Кто бы сегодня узнал польский и литовский народ, который стыдился раньше сделать скрытно то, чем сейчас хвалится в глазах света. Но раз чума прекратилась, король должен бы вернуться.

— В Тыкоцине чума его догнала, он выехал в Книшин. Бог знает.

— Гижанка с ним?

— И она и её приспешники, Мнишковская кучка. А пишут, что господа сенаторы и другие доступа не имеют, что вывозят и вывозят большие сокровища.

— Об этом нужно думать сенаторам, раз король не думает.

— Это его.

— Но использование от этих честных сборов недостойное.

Оба вздохнули и задумались.

Затем вошёл старший придворный воеводы и объявил о приезде каких-то незнакомых людей, которые хотели увидеться с паном воеводой наедине.

— Позвать их сюда, — сказал воевода, — у меня нет тайн от пана брата.

— Но у них они могут быть, — ответил каштелян, вставая и желая выйти.

Воевода его не пустил.

Станислав Соломерецкий со старшим товарищем по путешествию вошли в комнату, низко поклонились и подали Сапеге свои письма. Они посмотрели на слугу, который стоял у порога, потом друг на друга, а воевода приказал позвать кого-нибудь прочитать письма.

— С милостивого позволения, — сказал товарищ князя, — если бы вы сами соизволили просмотреть эти письма… и в этой есть причина…

Воевода разорвал верёвки и, приблизившись к окну, начал читать.