— Только мягко, Грыда, потому что, как видно по лицу, он немного изнежен.

— Ну! Ну! Мы его тут, ясно пан, закалим; станет мужественным и пройдёт эта его бледность.

Воевода усмехнулся.

— Мягко, Грида.

— Раз пан воевода приказывает…

— Единственный ребёнок мне очень рекомендован.

— С этим я вас не поздравляю, — грубовато отрезал маршалек. — С единственным ребёнком, это известно, пане воевода…

— Но не в ваших руках.

— А всё-таки, я не дал бы так вырасти.

Станислав слегка побледнел, но, обратив мягкий взгляд на маршалка, несмотря на его позу и угрозы, он легко заметил, что тот не так был страшен, как хотел казаться.

Снабдив Соломерецкого деньгами, одеждой, и рекомендовав от себя маршалку, его попутчики, почти в тот же день, не повидавшись с ним, уехали. Итак, он снова остался один среди чужих и новых личностей. Однако этот мир молодёжи очень отличался о тех двух, которые он увидел и узнал раньше.

Двор Сапеги прежде всего военного духа и занятий, состоял из придворных, приготовленных для рыцарского ремесла. Что у пана Фирлея было только отдохновением и, так сказать, развлечением, то тут занимало всё время и считалось целью. Чуть свет, начинали день с молитвы, воевода, уже католик, держал при себе капеллана и ежедневно со всем своим двором слушал мессы в своей домашней или дорожной часовне.

После весьма скромного завтрака, который, как и обед, составляли простые народные яства, поданные в изрядном количестве, все пошли упражняться. Одни соревновались на лошадях, другие бились на саблях, другие стреляли по щитам из луков и ружей; не считая тех, которых посылали куда-нибудь, по какому-нибудь делу, с письмом и т. п. Обед, предваряемый молитвой, продолжался недолго; после него повторялись утренние занятия, ужин, снова молитва, и то в то время, когда в костёлах звонят на Ангела Господня; так заканчивался день.

Все ложились спать рано. Там не знали, что такое кости, что такое игра, песня и другое развлечение, кроме рыцарского. Ничего изнеживающего и смягчающего в обычаях двора не было; женщины были удалены и полностью изолированы.

Грыда управлял двором воеводы. Каким был огромным, широкоплечим, с суровыми словами, таким был слабым и мягким человеком. Не то чтобы ему не хватало храбрости, потому что этой дал доказательства не на одном поле брани, но легко позволял себя убедить, легко смягчался.

А так как в его глазах ничего не могло быть позорней, как эта скрытая доброта и мягкость, Грыда строил из себя грубияна и злюку. Он будто бы беспристанно гневался, сердился, угрожал, хмурился и ругался. Придворные, которые его знали, даже часто злоупотребляли доказанным терпением, дразня достойного литвина, поскольку совсем его не боялись. Новым людям маршалек мог показаться адским злюкой и неудержимым преследователем, потому что на словах действительно был таким, но никогда на деле.