— Я! — сказал Чурили. — Я!

— Ты?

— Для чего?

— Чтобы вы, напуганные братом, не имея в руках ребёнка, не могли, ради спасения его жизни, отказаться от фамилии отца и его будущего, к чему вы были уже готовы.

Княгиня потерала дар речи.

— О! Достойный старый друг! Ты! Повтори мне, ты его увёз?

— И не хотел ничего вам говорить, чтобы это случайно не разнеслось. Но не беспокойтесь об этом. Он в надёжном, безопасном месте.

— Слава Богу! — воскликнула Анна. — Это правда? Это правда?

— Как видите меня живым.

Когда пан Чурили это говорил, на улице загремело, прокатился рыдван и затем у двери послышался настоятельный голос, знакомый голос князя Соломерецкого, который, расталкивая в гневе слуг, бежал в комнату.

— Это он! — в испуге закричала княгиня. — Это он. Вы говорили, что он выехал!

— Я сам видел. Пожалуй, вернулся!

Дверь с грохотом отворилась и Соломерецкий, злой, гордый, трясущийся от волнения, вбежал в комнату.

— Пани сестра! — закричал он с порога. — Я пришёл вам объявить…

Анна побледнела и бросилась в кресло.

Младший Чурили стоял с искрящимися глазами, готовый к борьбе, меряя глазами врага.

— Объявить вам, что я всё знаю.

Старый Чурили затрясся, посинел.

— Что вы знаете? — слабо спросила Анна.

— Ваш сын! Этот подкидыш! В Литве!