— Откуда вы это знаете? — живо прервала его Анна, сравнивая в уме его слова с предостережением сына. — Значит, вы знали?

— Ничего, ничего не знаю! — воскликнул упрямый шляхтич. — Но надеюсь, чувствую.

— Значит, только на вере, надежде, предчувствии вы мне ручаетесь?

— Достаточно, что ручаюсь, княгиня.

— Нет, не достаточно, — прервала Анна, — вы должны мне поведать.

— Отец, — воскликнул сын, — если вы что-нибудь знаете…

— Ничего не знаю, — прикрикнул старик.

— Этого быть не может, вы что-то знаете!

— Знаю, не знаю, — сказал Чурили, осаждённый, беспокойный, не зная, как справиться и не желая говорить, — а не могу сказать.

— Ради Бога! Матере! Матере! — воскликнула она, складывая руки.

— Но я ни о чём не знаю.

— Мой дорогой старый Чурили, ты никогда не умел говорить ложь так, чтобы не покраснеть и не выдать её. И сейчас ты меня обманываешь. Ты знаешь. Ты был бы так жесток, чтобы скрывать от измученной матери?

Связанный, смущённый старик под взглядом княгини и сына промолчал, потёр лоб, застонал.

— Вот это несчастье, — шепнул он, — никогда не могу сохранить тайны. Чёрт меня попутал лезть в это, kołyś ne pip, ne ubiraj sia w ryzy.

— Ради Богу, прошу вас!

— Ну, ну, тихо, кто-нибудь может услышать. Что же делать?

— Ты знаешь, где он?

— Знаю, — шепнул старик, — но не скажу, этого не скажу.

— Кто его похитил?