Однако никогда иначе (потому что ставил это первым условием), только хорошо убедившись, что ничего подозрительного, ничего недостойного не скрывалось в поверенном ему деле.

Домик пана Пеняжка стоял между двумя огромными зданиями. Площадь, ими занятая, очевидно, раньше отделяла только два здания. Она была занята позже, когда увеличивалось население. Узкая и высокая каменичка с острой ступенчатой мансардой имела три этажа над землёй и окошко на чердаке. Рядом с окружающими зданиями этот домик выделялся башенкой.

Нижнюю часть занимал магазинчик, купец — второй этаж, бедный мещанин — третий, какие-то очень подозрительные женщины — четвёртый, а на чердаке расположился сам пан Кжистоф. Нечего говорить, что ему там было удобно. Потому что, опуская то, что до него нужно было лезть по длинной, по скрученной, по тёмной, узкой и всё более крутой лестнице, всё жилище представляли две комнатки. Одна с окном на улицу в мансарде, низкая и только в середине позволяющая выпрямиться, другая с маленьким окошком в крыше, затянутым пузырём, служащая складом.

В первой находилась продавленная, как кормушка, кроватка, покрытая кожей и одеялом, с чёрной коженой подушкой и выцветшим покрывалом. На ней — две пары огромных пистолетов, оправленных в латунь, ружьё, сабля, шпаги и т. п. вплоть до турецкого ножа. На столике стоял подсвечник с сальной свечкой, стакан, бутылка, гребень для волос и форма для литья пуль. На стульях, набитых соломой, — беспорядочно брошенная одежда, дальше — треснутый жбан, подобная миска, несколько пар сапог и у двери незакрытая шкатулка.

Посреди первой комнаты сидел пан Кжистоф, самостоятельно ремонтируя порванную одежду и весело напевая, когда запыхавшийся пан Чурили постучал в дверь.

— Двери и сердце открыты! Прошу! — сказал хозяин, поворачиваясь и беря в зубы иглу.

Они вошли, пан Пеняжек измерил их взглядом и, подвинув стул, сам занял место на кровати и весело поздоровался.

— Что привело уважаемого принципала? — спросил он. — Вот видите, занимаюсь шитьём, хоть шляхтич, но не за деньги, только для собственного удовольствия, всё-таки это не должно мои драгоценности осквернять.

— Несомненно, — сказал пан Чурили.

— Я никогда не мог понять, какое это имеет отношение к благородству и честности (потому что у меня всё едино), когда кто-то работает рукой.

— Я вам рекомендую моего сына, — прервал старик.

— Я очень рад! Но я его первый раз вижу, не знал даже.

— Я вернулся из татарского плена.

— О! Тысяча чертей, не удивительно, что пожелтели. Ели конину и пили кобылье молоко.

— Вы знаете, — таинственно шепнул Чурили, — что я не понимаю, как всё открылось.