Сердце Маб упало.

– Не желаете ли отужинать? Правда, я не могу вам предложить ничего, кроме фальшивой утки и салата из зелени турнепса, но даже во время войны никто не встает голодным из-за моего стола.

Маб вежливо отказалась, закрыла дверь и снова оглядела комнатушку. Пусть спальня и не напоминала о Фрэнсисе и не пахла им, пусть в затененных углах не вырисовывался его силуэт, но в этот миг она могла поклясться, что почти чувствовала его дыхание у себя за плечом. Прежде чем это ощущение ушло, она села за его письменный стол, выбрала лист бумаги и взяла авторучку.

Милый Фрэнсис, я сижу в твоей комнате, где нет тебя, и теперь у меня множество вопросов. Я знаю, как ты сдвигаешь набекрень шляпу, когда одной рукой нахлобучиваешь ее на голову. Я знаю, что ты пьешь чай без сахара, даже когда сахар отпускают не по карточкам. Я знаю, где у тебя на животе щекотное место, и знаю, какую песню ты мычишь, когда бреешься («Я всегда бегу за радугой»[64]). Но иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю… а ведь ты, похоже, знаешь меня очень хорошо.

Жаль, что я не знала того мальчика, которого увидела на фотографии у тебя на столе, – того, что улыбается до ушей. Жаль, что я не знаю, кто его товарищи. Жаль, что я не знаю, почему ты назвал меня девушкой в шляпке.

Жаль, что тебя нет сейчас рядом со мной.

М.

Милая Маб,

Проклятье, мы разминулись этим утром всего на восемь минут! Я бежал домой, безжалостно спихивая детишек в канавы, а престарелых дам – под колеса автомобилей. Когда я распахнул дверь, в комнате еще витали твои духи. Тогда я произнес много слов, которые очень не понравились моей квартирной хозяйке. К черту мою работу, к черту министерство иностранных дел, к черту войну.